Правило Диксон полностью

Как не хочется и теперь. Я отказываюсь раздувать из этого трагедию. Ведь на самом деле я правда его спровоцировала. Правда пыталась оттолкнуть. Так какой смысл сообщать о случившемся копам, если, скорее всего, дальше неприятных расспросов дело не дойдет?

Хотела бы я вычеркнуть этот унизительный случай из памяти. Все уже случилось, и хватит об этом. Я не переживаю, что Перси снова появится на горизонте. Хотя он всю неделю писал мне и просил прощения, я четко дала понять, что не хочу иметь с ним ничего общего. Кроме того, я сохранила все сообщения и даже сделала скриншоты.

Я чувствую, как подкашиваются колени. Идти нет никаких сил, так что я опускаюсь на длинную деревянную скамью и снова пролистываю нашу переписку.

Первое сообщение пришло тем же вечером, меньше чем через пять минут после того, как я ввалилась в свою квартиру и понеслась к холодильнику за льдом.

Перси: Диана, мне так жаль. Все вышло совершенно случайно. Я НЕ СОБИРАЛСЯ бить тебя. Просто рефлекторно среагировал, когда ты попыталась меня оттолкнуть.

Я: Я попыталась тебя оттолкнуть, потому что ты схватил меня за руку. И не отпускал, когда я попросила – трижды.

Я: НИКОГДА больше не пытайся связаться со мной. НИКОГДА.

Перси: Это вышло случайно. Прошу, поверь мне.

Когда я не ответила, он продолжил писать. Сообщения приходили каждый день – все новые извинения, все новые оправдания.

Перси: Это просто рефлекс. Совершенно ненамеренный.

Перси: Ты в порядке?

Перси: Я понимаю, почему ты злишься, но мне правда жаль. Ты меня толкнула, и реакция была чисто инстинктивной.

Перси: Это просто рефлекс. Совершенно ненамеренный.

Перси: Я не хотел причинить тебе боль.

Перси: Я не бью женщин.

Перси: Ты же знаешь, что я не такой.

Последнее сообщение – от меня ему. Я предельно четко объяснила, что к чему:

Я: Ты должен оставить меня в покое. Если не оставишь, я пойду в полицию. Я, блин, серьезно. Сейчас я тебя заблокирую и не хочу, чтобы ты снова появлялся в моей жизни. Прощай, Перси. Живи хорошо. Отвали.

Угрозу я выполнила – он теперь в черном списке. Не знаю, пытался он после этого мне писать или нет. Могу предположить, что писал. Но до меня уже ничего не доходит – канал связи полностью перекрыт.

Я не только сделала скриншоты сообщений, но и наблюдаю за синяком. Я сфотографировала его в первый вечер и с тех пор фотографирую каждый день. Не знаю зачем. Я не планирую выдвигать обвинения. Я верю, что он не хотел меня бить, но все же не могу забыть его взгляд в тот момент. На одну пугающую секунду в них промелькнуло поистине звериное выражение. Впрочем, это, вероятно, только подкрепит его защиту: мол, все случившееся – лишь животный инстинкт, попытка защититься, потому что он думал…

Что? Что ты угроза? Ты ростом пять и один, а весишь сто десять фунтов[19]! Что, черт возьми, ты можешь ему сделать?

Та часть меня, которая до сих пор не может прийти в себя от изумления, разумеется, права. Однако я поспешно заглушаю внутренний голос. Мне не хочется об этом думать. Не хочется размышлять о Перси и вспоминать то сюрреалистичное и непривычное ощущение страха, сдавившего горло.

Усилием воли я заставлю себя встать со скамейки и выхожу из раздевалки. Нельзя же вечно здесь прятаться. И в квартире прятаться нельзя, а я уже несколько дней только этим и занимаюсь. Теперь, шагая домой и оставляя позади здание старшей школы, я даю себе слово, что не позволю Перси превратить меня в человека, которым я не являюсь. Я не стану трусихой и отшельницей. Не стану психом.

Телефон в руке звонит, и я невольно вздрагиваю. К счастью, Перси пока не нашел способ связаться со мной, а звонит мой папа, что в некотором смысле даже хуже. В разговоре с ним надо храбриться. Нельзя сказать, что от меня этого ожидают – папа никогда не предъявлял ко мне запросов и претензий. Тем не менее сорваться при нем нельзя. Не помню, когда я в последний раз плакала при папе, когда проявляла хотя бы каплю уязвимости.

– Привет, малышка, – приветствует он, как только я отвечаю на звонок.

– Привет, ты очень кстати. Я только вышла из лагеря и иду домой.