Тэхён становился похож на грешника с картин эпохи Возрождения. Он не молил о прощении, но раскаивался и готов был принять любое наказание. Он бы прекрасен, её любимый человек, даже когда всё существо его полнилось страданиями. Только вот она – Дженни – не дева Мария, и не может она отпускать грехи. Она и со своими-то не разобралась. Ей ближе образ Марии Магдалины – блудницы, которую едва не забросали камнями. У неё, как и у Тэхёна, вся жизнь уйдёт на то, чтобы с собственными грехами разобраться. Не может она его прощать. Нет у неё на это власти.
– Как долго? – Голос вновь перестал её слушаться, стал визгливым, как у ребёнка. Она кашлянула, постаралась вернуть себе уверенность. – Как долго это продолжалось?
– Дженни, – он повторил её имя, как делал это всегда и со всеми. Заключая в эти буквы магию, заставляя повиноваться ему и слушать его. Но она так не могла. Она не хотела. Она сдалась и поняла, что никогда не быть ей хорошим человеком. Никогда.
– Не называй меня по имени! – Она кричала. Нет, она орала на него, и чашка с обжигающе горячим чаем полетела на пол, и брызги обожгли её сквозь тонкую ткань брюк. Ей было плевать. – Не называй меня по имени! – Повторила всё также громко, поняла, что льются по лицу слёзы, но ничего не могла с собой поделать. – Почему? Почему ты со мной так поступил? Почему ты сделал это, Тэхён? Зачем? Неужели меня нельзя любить? Одну меня? Неужели одной меня мало?
Он сидел перед ней – парень, который возродил её, подарил ей крылья, чтобы потом заставить упасть и сломаться окончательно. Без права на восстановление. Без любви, потому что вся она осталась у него – у Тэхёна. Он забрал всё. Хотя нет, нечестно будет так говорить. Она сама ему всё отдала. По собственной воле.
– Дженни, – он осёкся, закусил губу. И она завопила. Срывая горло, чувствую, как рвутся голосовые связки. Она завопила, зажмурилась, закрыла уши, чтобы не слышать жуткого этого звука – так даже банши не могут, наверное.
Он что-то говорил. Он вновь стоял перед ней на коленях, и успокаивал её, пытался убрать руки от ушей, чтобы она его услышала. Но она не хотела. Даже когда прерывалась на секунду, чтобы набрать в рот воздуха для нового вопля, она его не слышала.
Даже когда он дал ей пощёчину, не сильную, чтобы привести в чувства, Дженни продолжала кричать. Только почувствовала на щеке что-то странное. Что-то влажное. Не слёзы. Они высохли и спрятались в глазные яблоки, испугавшись её сумасшествия. Она открыла глаза и столкнулась с его обеспокоенным взглядом – тревожным и молящим. Не в этом было дело. Не в его глазах, но в руках – они все были в крови.
Дженни заткнулась так, словно выключили громкость у телевизора. Одной кнопкой – и всё, только рот открыт остался, а звуков нет.
– Что с тобой? – Спросила и удивилась, что может издавать хоть какие-то звуки – хриплые и свистящие, но всё же.
– Ты меня слышишь? Дженни? Дженни, я виноват и мне нет оправданий. Никаких. Я даже не смею просить прощения…
– Что с твоими руками? – Оборвала его без всяких сожалений. Убрала собственные ладони от ушей, потянулась за его.
Тэхён упал на колени, когда пытался её успокоить. И руками упёрся в пол, не замечая осколков, разлетевшихся от кружки. Его штаны тоже все оказались мокрыми, проступила на светлых джинсах кровь.
– Скотина, – прошептала Дженни, и поднялась.
– Не уходи! – Он вскочил следом, схватил её за руку. Но она дёрнулась, будто дотронулась до гадюки. Тэхён отступил.
– Стой тут, – приказала.
Истерика вымотала её. Должно было быть стыдно за подобное поведение, за сумасшедшую эту сцену, некрасивую и уродливую, но ей не было. Боль – не утихающая ни на мгновение – всё перекрывала. Каждую другую эмоцию.
Она вернулась с аптечкой, поставила её перед ним, а потом, сдаваясь окончательно, не оставляя ни шанса своей гордости, усадила его на стул, свой пододвинула рядом, и наклеила на каждую его ранку пластырь, а те, что побольше, замотала бинтами. И на руках, и на коленях.
Они молчали. Он боялся её спугнуть, и только в глазах его она видела отчаяние и вину. И хотела сказать ему: «Не надо, ничего уже не поделаешь, любимый, всё уже кончено», но не могла. Она разрыдалась бы, открыв рот.
Его ладонь осталось в её ладони. Вся обмотанная жёлтыми пластырями и белыми бинтами. Магические его руки. Их она тоже любит. Как и всего его. Всего. Без остатка. Как же ей с ним расстаться? Как же сделать это?
– Ты не сможешь меня простить, – он не спрашивал. Он говорил это с полной уверенностью.
– Дело не в моём прощении, – Дженни делала длинные паузы между словами. Говорить было больно. И физически – горло драло просто ужасно, и морально – она хотела выразить свои чувства и для себя, и для него.
– Дженни, – он снова осёкся.
– Ты всегда называешь людей по имени, замечал? Когда хочешь сказать им что-то неприятное.
– Это не так. Я просто хочу, чтобы ты меня услышала. Хотя и не знаю, что должен говорить.
Они не смотрели друг на друга. Никак не соприкасались. Только ладони их – будто злая насмешка – оставались соединены. И его пальцы по привычке гладили её косточку на запястье.
