Парочка под его взглядом стушевалась. Тэхён хотел сказать какую-нибудь колкость, задеть их также, как они задели Дженни, но потом решил, что такие люди не заслуживают его слов. Забрав напитки, он отправился к столику, где его ждала не девушка, а комок смущения и неловкости.
– Ты меня стесняешься? – Она любила вот так, с места в карьер, задавать вопросы, которые приличные люди обычно оставляли при себе, а после не спали ночами, мучились и придумывали ответы за своих собеседников.
– Нет, – он был с ней честен, Тэхёна вообще мало что могло смутить.
– В такие моменты я тебя раздражаю? – У неё расправились плечи, прояснился взгляд. Бомбардируя человека своими вопросами, Дженни оживала, становилась на верховенствующую позицию, хотя сама этого не замечала.
– Нет.
– Ты бы хотел, чтобы я перестала так себя вести?
Тэхён задумался.
Деньги были для него проблемой только в тот период, когда они нужны были на наркоту. Сам он никогда не нуждался, друзья его тоже все были из семей с достатком выше среднего. Он ходил в элитный детский сад и такую же элитную школу, где, если и были не слишком обеспеченные дети, то в основном они не подавали виду, сидели, затаившись, на первых партах, и активно учились. Дженни была первым откровенно бедным человеком, которого он начал узнавать. Это тоже было интересно. Как далеко она может зайти, нуждаясь в базовых потребностях?
– Сложно ответить, – он отпил, давая себе время подумать. Дженни смотрела на него настороженно, крылья носа раздувались, брови сведены вместе, рот чуть приоткрыт, дыхание поверхностное и быстрое. – Меня совсем не смущает то, как ты себя ведёшь. Это порой даже весело, будто спорт. Но я был бы рад, если бы тебе больше не пришлось этого делать.
– Не пришлось? – Она повторила его слова не столько в качестве риторического вопроса, сколько в желании попробовать их на вкус, объяснить самой себе.
– Чтобы ты не нуждалась в деньгах, – объяснил он.
Дженни зарделась. Сжала губы, задержала дыхание.
– Ничего не могу с этим поделать, – впервые за долгое время Тэхён снова видел её идеальную, пластиковую улыбку. Красивую и бездушную. По непонятным ему причинам, улыбка эта вызвала отторжение. Он хотел другую. Хотел ту, от которой ему самому становилось теплее и радостнее на сердце. От этой же веяло холодом и безразличием. Будто бы Дженни закрыла перед ним кулисы, и они такие плотные, такие чёрные и тяжёлые, что через них ни звук, ни свет не проникает. Ни одна её эмоция. Только обида и отстранённость, и больше ничего.
– Ты неправильно поняла, – он поморщился, объяснять собственные слова – это последнее дело, – я имел в виду, что хотел бы для тебя лучшей судьбы.
Не те слова.
Он понял это по тому, как сквозь железную её заслону пробилась ярость. Не негодование, не злость, а именно ярость, оглушительная и праведная.
Она молчала.
Жевала губы, ходуном ходили желваки, сжались в кулаки тонкие, бледные ладони. Тэхён не понимал, где допусти ошибку. Она ведь не хотела такой судьбы. Никто бы не хотел.
Он первый рассказал ей о том, что произошло с его семьёй. Они смотрели «Хён» – фильм о двух братьях. Младший ослеп, а старший – жулик и раздолбай, вынужден был о нём заботится. Тэхён и Дженни не проронили ни слезинки, хотя фильм был хорош и заканчивался душераздирающе.
– У меня с моими братьями всё не так было, – Тэхён накручивал на палец прядь её волос, а потом выпрямлял кудряшку, и так по кругу. Методично и успокаивающе.
– У тебя есть братья? – В тот раз она не заметила «было».
– Они умерли.
– О, – тон её голоса изменился, стал выше, – это печально.
– Ты знаешь, что у тебя голос стал жалостливым? – Его это не задело, просто было интересно наблюдать, как она моментально реагировала на чужую печаль, включалась и беспокоилась.
На его печаль.
– Прости, это непроизвольно, – Дженни покачала головой, сокрушаясь о своих действиях, и прядь выпала из его пальцев, раскрутилась.
– Ничего. Я вроде как уже пережил это, – он не был уверен в собственных словах, но не могли же наркотический угар длиной в семь месяцев, реабилитация и бесконечные разговоры с психиатром пройти даром? – Мама повесилась из-за того, что не выдержала этой боли. А я ничего, – он хохотнул, вспоминая своё «ничего», – справился как-то.
– Какими они были?
– У нас большая разница в возрасте, поэтому крепкой связи не было. Старший, Джин, очень творческий. Был влюблён в музыку и в одну женщину. Хороший был, меня баловал, только пил очень много. Сердце и не выдержало. А Джун, он, наоборот, весь из себя технарь, умный и рассудительный. Он как раз сердца людей и должен был лечить. Только не успел. Какие-то мудаки, которых так и не нашли, его избили. А другие мудаки, которых и не искали, увидев лежащего в подворотне человека, не подошли, не спасли, – Тэхёну снова стало горько, возник непонятно откуда во рту привкус рвоты.
– Наверное, думали, что это какой-то пьяница, – Дженни не смотрела на него, запрокинув голову, пялилась в потолок. – Пьяницы они не люди, так у нас считают. Им ни скорую вызывать не надо, ни помогать, если что случилось.
