Если он просыпался первым, то можно было уткнуться носом в его подушку, вдыхать его запах – теплоты и кондиционера для белья. Потом она выбиралась из кровати, и на цыпочках, чтобы не замёрзли ноги, пробиралась на кухню, где он пил свой обязательный утренний кофе, где был налит уже для неё чай в маленький заварничек, который они вместе купили в супермаркете. Это Тэхён предложил, и Дженни, сперва, засмущалась, выбрала невзрачный, белый, чтобы подходил под остальную его посуду. А потом уцепилась взглядом за обворожительный салатовый чайник с маленькими земляничками на пузе, и жалостливо спросила: «Можно этот?». Тэхён разрешил. У него на кухне теперь было два ярких пятна – её личный заварочный чайник и её кружка, купленная в том же супермаркете, огромная, на 650 мл.
– Что ты из неё пить собралась? – Тэхён смеялся.
– Чай! – Хмыкнула Дженни, и любовно погладила белые, в красные сердечки, бока.
Тэхён ругался, что она ходит босая, и Дженни подсовывала под его бёдра свои ступни, и он грел их, и продолжал ворчать. Она не знала, не могла разгадать, притворяется он или нет, настоящий он, вот такой, сосредоточенный и заботливый, или под неё, потерявшую связь с реальностью, подстраивается. Она только знала, что сама отдаётся на двести процентов, что она вся для него и всё у неё для него.
Когда она ночевала дома, просыпаться было сложнее. Но её радовала мысль о том, что, если сейчас вылезти из-под одеяла, вытерпеть насмешки Джису, обзывающей её «влюблённой дурой», перетерпеть слипшуюся в один жёсткий комок овсянку, едва тёплый душ, трусцу до автобуса, тряску в самом автобусе, то после третьей пары можно будет увидеть Тэхёна, пообедать вместе с ним в столовой.
Он всегда приносил двойные порции, выучил, что у неё аллергия на рыбу и апельсины, и брал ей обед на свой вкус. Дженни сидела в окружении его друзей – приятных, хотя и слегка заносчивых парней и девушек, и порой начинало казаться, что они могут стать и её друзьями тоже.
Хуже всего были те утренние часы, когда она вообще не спала, возвращаясь домой из клуба. У Дженни тогда пропадали все силы и все желания, она мечтала только о том, чтобы помыться и рухнуть в постель, но надо было готовить еду, нельзя было пропускать универ.
Теперь танцевать за деньги стало ей ещё противнее, ещё хуже она стала переносить чужие руки на своём теле, чужие слюнявые губы, пытающиеся поцеловать её то в руку, то в шею, то в губы. Дженни работала по выходным, после смен в кафе, и два раза по будням – во вторник и в среду. Она эти дни ненавидела. Но слово, данное себе, не могла нарушить. Не из-за принципов. Просто у неё рука бы не поднялась теперь брать деньги у Тэхёна.
Она знала, сколько всего у него украла. Она записала каждую вону, которую потратила, и предпринимала жалкие попытки начать откладывать, чтобы потихоньку всё вернуть.
Проблема была в том, что с её доходами и расходами, покрыть долг едва ли удалось бы через пять лет. Она потеряла голову, но не разум, и понимала, что правда откроется раньше. Мысль об этом страшила её и доводила до нервных срывов.
Дженни и правда стала похожа на сумасшедшую, она сама это понимала.
Ей надо было успевать учиться, ухаживать за Джису, подрабатывать на двух работах и видеться с Тэхёном. Последнее – необходимость. Без него, без Тэхёна, у Дженни бы в жизни не получилось так мало спать и так много улыбаться.
А она улыбалась.
Проводя по сорок часов без сна, она выбирала поехать к нему, выбирала посмотреть очередной фильм или сходить в боулинг с его друзьями. Она закапывала глазные капли, чтобы скрыть покраснее белка, выпивала по два литра колы в день, чтобы добыть кофеин, и при этом продолжала ловить приступы счастья – почти приходы, когда видела его.
Дженни чувствовала, что вряд ли долго выдержит в таком темпе. Она перестала надевать наушники, когда выходила на улицу или ехала в автобусе, потому что теперь могла заснуть при любых обстоятельствах. Она отрубалась за рекордные пять секунд, как только голова касалась хоть какой-то поверхности, и на учёбе прилагала все усилия, чтобы держаться в здравом рассудке и не проспать все лекции.
Ещё она врала. Не сильно, по мелочи.
Даже не врала, а не договаривала.
Просто говорила, что работает, но, когда он спрашивал, надо ли её забрать, не хочет ли она к нему приехать после, Дженни отказывалась. Он не допытывался ответа, и такая невнимательность и легковерность задели бы её, если бы не колоссальная усталость.
Дженни стыдилась своей работы.
Она сама знала, что там не происходит ничего неправильного. Да, периодически приходилось терпеть приставания, но она никогда и никому не позволяла ничего лишнего. За несколько лет работы, она ни разу не ушла в приватные комнаты. Это был её личный Рубикон, перейти который, означало бы окончательно и бесповоротно сдаться, и тогда от неё ничего бы не осталось. Тогда бы она сама с собой не могла существовать в одном теле. Дженни прекрасно понимала, что не должна, ни в коем случае не должна двигаться в том направлении.
Один раз она уже совершила ошибку.
Больше на те же грабли наступать не собиралась.
