Надо было сменить у сестры мочеприёмник, прошло уже больше восьми часов с последнего опорожнения, и он, наверняка, заполнился почти целиком. Медсестра, приходящая на дом, советовала не допускать такого, но тогда Дженни было очень страшно. Джису могла поцарапать или укусить, она превратилась в дикую, бешенную кошку, и никто не мог с ней совладать.
Она долго набиралась смелости, чтобы, в конце концов, едва слышно постучавшись, попасть в комнату сестры. Она жила отдельно, а Дженни и мама ютились на одном матрасе. Мама храпела, и от неё воняло, но жить с вечно раздражённой и ненавидящей весь мир сестрой, было ещё хуже.
– Давай я помогу тебе, онни, – Дженни говорила шёпотом. На окнах были задёрнуты шторы, пахло несвежим бельём и потом, слабый свет шёл только от телефона Джису, в который она пялилась, словно зомби.
– Пошла вон, – ледяным голосом произнесла сестра.
– Я только быстренько поменяю тебе мочеприёмник, – договорить Дженни не смогла.
– Да как ты заебала! – Ни грамма от прежней холодности не осталось в Джису. Она кричала, и плечи, и руки её затряслись, а телефон улетел вслед за кашей, едва не пробив Дженни голову. –Моча, кал, таблетки, реабилитация. Ёбаная, блядская моя жизнь! – Она рыдала, размазывала по щекам слёзы вперемешку с соплями, но выглядела не жалко, а воинственно. Дженни её боялась. – Во что превратилась моя жизнь? Почему со мной это случилось? Почему именно со мной? – Она закрыла лицо ладонями, она плакала в них отчаянно, вкладывая в слёзы эти, всю свою боль.
– Прости, онни, – Дженни не знала, за что просила прощения, просто в тот момент это казалось правильным.
– Заняла бы моё место? – Глаза Джису блеснули в темноте яростно и жестоко. – Я же выбежала тебя искать. Нахуя ты ушла из дома? К папочке хотела?
– Не надо, – Дженни не могла это слушать. Она предпочла бы закрыть уши, запихнуть в них пальцы, пробить барабанные перепонки, во весь голос заорать гимн, только бы не слышать этих слов.
– Почему не надо? Папашка наш съебался. И тебя, любимицу, оставил. И меня, умницу, тоже. А ты бы терпела, сестрёнка, да? Если бы он нас продолжал поколачивать, как раньше, терпела бы. Ты его любила! – Дженни плакала, а ей было всё равно, она продолжала, улыбаясь во все зубы, как Джокер. – И я его любила, не дрейфь, нас, таких дур, тут двое. Только вот папашка наш, устал от матери — потаскухи ебаной, от того, что на работе его нагнули и нихрена не выплатили, и от нас, малолеток, жрущих деньги скромного семейного бюджета, тоже. Поэтому и съебался. Помнишь, что он сказал?
– Не надо, – Дженни так и стояла в проходе безмолвной, жалкой фигурой. Конечно, она помнила всё, что сказал отец в тот день, когда решил от них уйти.
– Он сказал, что желает нам счастья, – Джису расхохоталась. Она сходила с ума от собственных мыслей, от воспоминаний, от болей в ногах, которые уже ничего не должны были чувствовать, но всё равно, выродки, напоминали ей о том, что, как раньше, уже не будет.
Отец действительно так сказал. Он собрал всю семью поздним вечером за одним столом. И Дженни, почему-то, ожидала, что новости, которые он объявит, будут радостными. Она мечтала, что семья их выиграет в лотерее и переедет в большой дом, а не останется жить в полуподвальной коробке. Мечтала, что всё станет, как раньше, когда и папа, и мама хорошо зарабатывали, покупали им с сестрой красивые наряды и новые гаджеты.
Жизнь их семьи рушалась постепенно. Мама всегда была ветреной и легкомысленной, только долгое время не переходила грань. Да, пока отец был в командировках, приводила она домой мужчин, флиртовала с ними и шутила, и смеялась, и целовала их, но никогда с ними не спала. Дженни это помнила точно, потому что мужчины выходили от них, будто хмельные, и раздавались вечно из комнаты мольбы, и смех-колокольчик матери. А она сидела в своём шкафу и боялась даже подглядывать. Она спрашивала у мамы, когда та выпускала её, зачем та так поступает, но женщина, пьяная и весёлая, пахнущая дешёвым одеколоном, отвечала, что ради веселья. «Без любви я чахну, малышка», – говорила она.
Тогда Дженни не знала, что ответить. Вернуться бы туда, встряхнуть её за шкирку, да проорать в блаженное то лицо: «Это не любовь, мама! Любовь, это когда ты хочешь счастья для другого, когда его боль горше, чем собственная, когда ради него одного готова жить, а не умирать!».
Тогда Дженни молчала.
Отец был тихим, спокойным человеком. Он снисходительно относился к причудам своей жены, и на все предупреждения соседей о том, что жена у него, гулящая, только посмеивался, и говорил, что ничего они не понимают ни в любви, ни в женщинах. Он трудился в поте лица в собственной маленькой фирме по установке окон, и дома бывал редко, разъезжая по командировкам.
