* Ну, и не надо ничего выдумывать, – она подлезла плечом под мою руку, прижавшись всем телом, – мальчик и девочка очень хотят быть вместе. Должны же они тогда быть вместе? Да? Ведь это же прелесть какая-то. Когда ты знаешь, что нужен тому, кто нужен тебе. Правда? Я сегодня у тебя останусь.
Мне предлагалось только согласиться. Потом был очередной поезд метро, в котором дама напротив старательно отводила глаза, видимо, считая нашу близость уж чересчур откровенной. На одной из остановок двое мальчиков-милиционеров тащили на пост невесть как попавшую в подземку пьянющую бабулю в центнер весом. Она орала им: «Уди щас жа!» Но стоило ребятам ослабить хватку, бабка тут же рушилась на каменные плиты. Поезд тронулся, оставив ее крохотным звеном в калейдоскопе событий.
Невский еще не совсем стряхнул с себя остатки дефилирующей публики. Поздние кавалеры разбирали полуночных дам. Все было как всегда, как и мы – всего лишь пара влюбленных рабочих пчел, спешащая укрыться в своих сотах.
Посреди ночи я неожиданно открыл глаза, ощущая на всем теле мерзкий липкий пот. А внутри – очередной приступ тошнотворного ужаса. Сон все еще стоял перед глазами:
Суккуб. Моя санаторная соседка ведьмой висела в пространстве всем своим желтым мертвым телом. И, колыхаясь, шипела синими губами: «Ну что, сопляк, думаешь сменил бабу и отделался от меня. Не выйдет… Убийца!» Расстояние между нами сократилось до размеров плевка. Челюсти клацнули. Я покрепче сгреб посапывающую рядом Катю, но будить не решился: «Что буду говорить тогда!» Не выдержал. Высвободился и поднялся. Включил свет. Образ уплыл, оставив тяжесть и страх на грани истерики. Уснуть больше не удалось. Вернувшаяся темнота только будоражила картины отступившего сновидения. «Был сон. Не все в нем было сном», – бессмысленно шептали мои губы.
«Был сон. Не все в нем было сном», – откликалось эхо в горах, окружающих аляповатый город. Он походил на старинный гобелен, коралловый риф или картины Кандинского. Огромный монстр, заполнивший устье реки с медленной, мутной водой. Река извивалась и разрывалась на несколько рукавов, которые сейчас были перевязаны мостами. Арки их выглядели необычайно широкими с бронзовыми статуями и прогулочными дорожками. Они в отличие от автомобильных трасс не уходили потом в электрические лабиринты нижних уровней.
Не Петербург, не Прага и не Каир – «Новый Вавилон». Так следовало написать на шоссе приближающемся к его бесформенной громаде. Он напоминал скалистые горы. Дома громоздились друг на друга, искалеченные сквозными лабиринтами метро и провалами балюстрад. Улицы были не шире, чем в еврейском квартале Парижа. Людские тушки заполняли их, и это хаотическое движение в перепутанном пространстве выглядело беготней тараканов на коммунальной кухне, когда ночью неожиданно включили свет. А поверх всего этого нагромождения плыли купола соборов. Из сплошного скопища небоскребов вырастал византийский храм. Мечеть своим орнаментально – голубым куполом вместе с примкнувшей к ней медресе господствовала над районом с восточной архитектурой. Собор Святого Павла был перенесен полностью, без изъянов. И ему отводилось отдельное место. Не особенное – лишь отдельное. Ведь, действительно, особняком, возвышаясь над всем окрестным пространством и не имея связи ни с чем прочим стояло капище Заратустры.
Я уже готов был ощутить себя стоящим на ступенях одного из мавзолеев. И мои глаза должны были оказаться глазами хозяина этого мира, когда распоров полотно ирреальности, брызгая слюной и щелкая влажными зубами опять явилась моя курортная гарпия…
Темнота начала отступать, и на моем плече уютно заворочалась Катя, когда полусон-полубред начал постепенно отступать. Одновременно в череп вполз, разламывая, новый приступ головной боли. Было ощущение, что на нее наступил слон – маловато – наехал танк. Попытавшись повернуться, я невольно застонал. Девушка тут же открыла глаза.
* Что случилось?
*
Голова побаливает.
Она сразу легко соскочила с кровати и начала уютно суетиться в комнате. Сначала принесла пару болеутоляющих таблеток. Принялась готовить завтрак. Почистила перышки, несколькими движениями придав себе ускользающий образ: «Мисс Доброе Утро», зафиксировала мое внимание на себе и стала от этого еще проворней и восхитительней. Я следил за ней сквозь прикрытые веки и радовался, что она здесь и рядом, но уже никогда не мог избавиться от ощущения движения по лезвию бритвы. По грани между: «Не могу быть один – это невыносимо!» и: «Не могу быть с ними – это уже невозможно». И все мои охранительные вехи снова рушила наползающая реальность.
Катя становилась все большей частью моей жизни. Но другая ее часть упрямо отбывала в одиночное плавание. «Обыкновенное чудо» помноженное на всех «Горцев» вместе взятых – «Похоронить и затосковать». Только без волшебства и размахивания мечем. Выходило, что возможность не умирать все равно исподтишка примеряла на себя варианты будущего. Она и превращала происходящее лишь в преддверие жизни. Жизнь во сне.
