О каких делах?! До ее отъезда оставалось две недели. Жизнь согласно своей личной логике опять вытряхивала меня из прикатавшейся колеи. Действительно, единственным, что могло отвлечь меня от жившей внутри губительной потенции была работа. И только поэтому я пытался еще демонстрировать энтузиазм, обсуждая планы будущего исследования. Но получался все больше энтузиазизм. Так и болтали.
Потом мы сидели вместе на семинаре, где престарелый профессор с глазами морского окуня излагал суть проблемы, повторяя через фразу: «Таким образом…»
– Таким образом, в результате простых превращений мы получаем следующее соотношение. Таким образом…
– Просто факультатив какой-то, – прошипела Катя несколько меняя транскрипцию, но не забывая излучать кристальную нежность после нашей маленькой ссоры. – Можно, я у тебя до отъезда поживу?
* Конечно, пожалуйста… – а мозги отсчитывали: «Таким образом, и делу конец. Образом таким».
«Почтения в людях не осталось ни к старости, ни к чину, – цедила моя бабушка как-то уже совсем не задолго до смерти. – Плохо это, Сережа! Я, конечно, выгляжу ретроградкой. И не собираюсь тебе цитировать «Записок из подполья». Но без жестокого регламента этот муравейник в порядке не удержать. Были Бог, царь и родитель. Что осталось? Только грубая сила. Жаль!»
Я соглашался, потому что был любовно воспитан на литературе прошлого века, где герои говорили бесконечно много слов, чтоб в итоге улечься опять-таки в совместную постель. Но женщина, однако, становилась не одним лишь предметом опоэтизированного полового чувства. Она являла собой к тому же образ матери и Родины, и Судьбы. И ее окончательный избранник после всех перипетий повествования должен был уверенно вести подругу к Великому Будущему. И в нем место чувственному самосознанию и почитанию старших, как исторической ступени, на которой сам остановился, оставалось непременно.
Современность раскладывает все по полочкам и детально объясняет, почему давешний персонаж был ранен именно в ногу, а не, скажем, в ухо. И, буде это возможно, начала бы выводить приступы вдохновения отдельных поэтов посредством анализа его экскриментов. Прагматизм обратил сущность происходящего в знак. И теперь все пыжатся сделать из него многозначность. Не выйдет!
На выходе из аудитории меня перехватил Павел.
* Слышал, с делами все сладилось, – он сказал даже больше, оценивающе оглядев идущую рядом Катерину. «Ну и что?!» – было написано у нее на лице. – Как тебе это удалось? Наглостью или личным обаянием?
* Скорее наглостью, хотя мне это и не свойственно. Я из породы мышек в норке. Но пришлось наступить себе на горло… И другим тоже.
* Не в дружбу, а в службу.
* Именно.
* Категорично, как и все в молодости, – встрял проходивший мимо Эзра.
* Хорошо… – непонятно к чему сказал Павел. – Поговорить бы нам. А? Как-нибудь.
* Заметано. Зайду до конца недели.
* О’
key
. – И все разошлись по домам.
Последующие дни были заняты горячкой новой работы, горячкой Катиных сборов, горячкой ночи, когда пытаешься насытится на год вперед. Знаешь, что бесполезно. А голод от этого еще острей. Мысли мои разбежались, забились в самые темные углы черепной коробки. Ждали своего часа. А тут меня еще и заболеть угораздило.
Катя уехала к своим паковать чемоданы. А я? Я болтался по улицам, пытаясь отвлечься от наступающего прощанья, и заявился домой уже совершенно замерзший и с мокрыми ногами. В горле першило. Щеки горели. Допрыгался, значит. И к вечеру затемпературил. Ничего удивительного, если еще и на работе не топят. А не топят, потому что не платят. А не платят, потому что… Так и живем по уставу всероссийской халявы. А это, оказывается, муторно и зябко.
И я, доволокшись до родимой кровати, свил гнездо из простыней и одеял. Приволок с кухни горячий чайник и банку малинового варенья. Заглотил пару таблеток парацетамола. Температура уже зашкаливала за 39 – самое время впасть в бредовое состояние. Что я и сделал. Меня лихорадило, и сон в этом забытье походил на черный лист бумаги, вибрирующий на ветру. И по нему как титры в конце кинофильма плясали строфы, зашифрованные на почти знакомом мне языке. И я, кажется, угадал их содержание. Только, проснувшись, ничего не смог вспомнить. И это вместе с насморком и головной болью окончательно сломало мое утреннее настроение. «С добрым утром!» – хотел было сказать я себе. И промолчал.
Чтобы еще лучше соответствовать навалившейся хандре, я заперся у себя в комнате. И делал вид, что меня нет. На телефон, во всяком случае, не отзывался.
Я давно уже привык прятаться здесь как моллюск в своей раковине, где второстепенные детали составляют суть замедленного существования. И теперь, расслабившись, сам захватил себя врасплох на том, что с мазахистким вожделением жду, когда Катерина уедет уже в свою заграницу. Будет повод в очередной раз томиться и разбирать по косточкам новые несчастья. Я ждал. Не обязательно быть Одиссеем, чтобы в нужный момент залить уши воском.
