Катя явилась в третьем часу, отбыв положенную трудовую повинность и с баулом наперевес. Я очнулся от дремы и уставился на давно трендевший звонок: «Ничего не поделаешь. Надо идти сдаваться».
* А побыстрее ты не мог? – встретила меня у дверей продрогшая гостья.
* Я же не самолет.
* Понятно. Заболел?
* Болею, – признался я. Повернулся и, даже не подхватив ее пожитки, проследовал в насиженную кровать.
* Болеешь, значит, – решила для себя Катя. – А позвонить было нельзя? Или хотя бы к телефону подойти?
* Я не слышал. Уши заложило, – чистосердечно соврал я. – А дома больше никого. Сама видишь.
* Понятно. – Повторила Катя, и глаз ее начал слегка косить.
Я почувствовал, что еще чуть-чуть, и она взорвется, но, решив повыпендриваться, уже не мог остановиться. «Подумаешь! – Накручивал я себя. – Явилась – добрая фея! Пляшите теперь вокруг нее». Голова и без того трещала. Я юркнул под одеяло и закрыл глаза.
Катя притащила вещи в комнату и присела на край кровати. Приложила ладонь к моему лбу. Сказала:
* Ладно. – И удалилась, тряхнув шевелюрой.
С полчаса она отсутствовала. Я уже начал подумывать: «Не ушла ли сеньора?» – чтобы покрепче обидеться. Тут она и появилась. С подносом, полным еды, чашкой горячего чая и кучкой всяких таблеток. А я уже отвернулся к стенке и пробурчал оттуда:
* Я не голоден.
* Конечно, не голоден. Но, пожалуйста, поешь.
* Не буду. Говорят тебе – не хочу.
* Совсем не обязательно на меня орать!
* Я и не ору, – сказал я сердито. – Можно было бы, между прочим, и дать мне немножко поболеть. – Конец фразы заглушил треск опрокинутого стула.
Дальше Катя старалась самостоятельно выплеснуть накопившуюся досаду. Ее монотонное бормотание сопровождалось звоном разбиваемой посуды. От последнего граненого стакана я едва успел закрыться подушкой. А потом она и сама бросилась ко мне на постель и разрыдалась.
При ближайшем рассмотрении в число пострадавших вошли только дешевые стаканы и пара тарелок от ширпотреба. «Нас связывает одна большая любовь, – ехидно подумал я. – К фарфоровой посуде…» Даже в ярости Катя сохраняла нежность к разным дорогим безделушкам. Но эффект был достигнут. Да еще какой! Мне стало жалко ее и стыдно. Я растекся по кровати всеми слюнями и соплями. Я почти проблеял:
– Катенька! Любимая. Извини. Но я же болен, во-первых. И ты еще уезжаешь… – и преданно уставился ей в глаза.
– Уезжаю. И это – во-первых, во-вторых и в-третьих! А ты даже проводить меня нормально не хочешь. Люблю! Люблю! Никого ты не любишь! Кроме себя. А я?
* Тебя точно… – и улыбнулся.
* Нечего лыбиться!
* Перестал.
* Что точно? – Она уже не злилась. Я улыбнулся опять. Конфликт исчерпывался. Пришел мой черед бросаться на амбразуру. Но Катя перехватила этот порыв:
* Лежи уж. Сначала ужин. И таблетки. Заразишь ты меня на прощанье!
* Сама же сказала – любовный недуг.
* Не подлизывайся. Ешь, давай. – Усмехнулась она, и мы принялись за еду.
* Странный мы все-таки народ. – Сказал я, оглядывая осколки. – Где бы не появились, везде начинается разруха…
* Ты это обо мне?… – поинтересовалась Катерина.
* Так вообще…– и мы принялись за уборку.
А еще – разговаривали, жили, любили друг друга, пока я не поправился, а Кате не пришла пора уезжать.
И он наступил – последний перед отъездом вечер. Я купил ей чайную розу. Мы вышли из маленького уютного ресторанчика и молча шагали по направлению к дому.
* Если бы мы были мужем и женой, сейчас ты мыла бы посуду на кухне, а я в шлепанцах и рваном халате смотрел телевизор.
* Пусть так.
* Все равно невозможно.
Она расценила это как намек на отъезд и еще крепче вжалась в мое плечо. «Все еще будет. Только лишь год», – так, наверное, это переводилось в слова. Слез не было. Была бутылка шампанского при свечах. Куча обещаний. И прощальная улыбка на перроне Варшавского вокзала. Слова не вязались. Сказанное в такие минуты должно иметь свое правописание. Поезд «Санкт-Петербург – Берлин» ушел точно по расписанию.
Стояла ночь, но я не спешил в метро, а двинулся по Обводному, нырнул в лабиринты проходных дворов и сквозняк опустевших улиц. Город, облокачиваясь на стихающий вечерний ветер, окутывал свою частичку. Он жил вместе со мной, в который раз помогая забыться в этом плотном кошмаре ожидания.
«Отъезд – репетиция смерти?» – слишком громкая фраза. Красивая и бестолковая как все афоризмы. Но, безусловно, первый шаг расставания делать всегда страшновато.
* Катя! – сказал я окружающей темноте и не смог подобрать подходящие эпитеты.
