И где-то в далеком Баку, Риге, Дубосарах, Кушке, Караганде, Сухуми, Шуше, Термезе, Находке и городах Гаврилов-Ям или Спас-Клепики – короче на 1/6 части суши, ранее именовавшейся Российской Империей и больше известной как Союз Нерушимый, миллионы людей в домах, бараках, юртах, землянках, палатках замерли у своих теле- и радиоприемников. И как бы незримо маршируют в рядах демонстрантов. «Тише ораторы. Ваше слово, товарищ …». Потом…
Потом откупоривается бутылочка «Столичной» за 5р30к, («Где вы старозаветные 3.62», – по привычке рядятся мужики.) заедается салатиком, докторской, а то и получше, копченой рыбкой и, наконец, горяченьким – кому что Бог послал. И можно не осторожничать – восьмое тоже праздник. Да и кто это у нас когда осторожничал?
Даешь!
Эйфория…
И еще никто не демократ. Академик Аганбегян занимается социально-экономической программой развития БАМа. Сын юриста и народный трибун Владимир Вольфович работает в тепленьком местечке в Инюрколлегии. А.Н.Яковлев редактирует книгу «Основы научного коммунизма». Евтушенко пописывает стихи о Революции, а отошедший уже в мир иной Роберт Рождественский сочиняет поэму «Мама и ядерная бомба». Вспоминаю строфу оттуда по поводу чешского баночного пива:
–
Не знаю, сможет ли меня понять человек, который не видел очереди за туалетной бумагой…
А мой отец, заблаговременно обзаведшийся больничным, сидит на кухне и истекает слезами, нарезая лук на разделанную уже селедку. Я, предварительно нацепив маску для подводного плавания, нахожусь в философическом спокойствии. Слушаю.
– Система, – говорит между тем отец, – она и есть система. Не может быть точек разрыва. И при том, что общий уровень недостаточно высок, то… – Пауза с вытиранием глаз. – То, если под отдельной задницей станет вдруг очень хорошо, в другом месте обязательно станет плохо. Любое изменение здесь становится всеобщим, даже если это вроде бы и незаметно.
– Но если она – эта система – рухнет, – прорывается моя юношеская необходимость противоречить, – будет плохо сразу под всеми задницами. Большинству.
– Может и так…. – Отец явно избегает поводов для внутренних разногласий. Праздник как-никак. Гости грядут. Не время для дискуссий. Потом…
Потом происходит долгий вечер с гостями, застольем, красной икрой и игрой в шахматы, песнями под гитару, разумеется, политическими дебатами, ленивым юмором, охотничьими байками и великой душевностью.
Да, было время…
Теперь, конечно, многое изменилось, пройдя через горнило переходного динамического (от слова динамит) процесса, идущего неотвратимо с сильным возрастанием энтропии Колмогорова – Фомина. Фазовая траектория последнего ведет, видимо, в странный абстрактор, умом который не понять. Но как инвариантность Kodak-Lee-змов остаются бывшие кандидаты в члены и прочая королевская рать. Старосоветские помещики. Вот уж кто если и изменился, эволюционируя, то гомеоморфно.
И вообще. Глобально, незыблемо в стране от истории поколений остается при искореняемом все-таки бездорожье (положительный момент) только терпение населения и вера в лучшее будущее. Остальное становится другим. Пусть становится…
Подошедший трамвай припахивал мочей, сигаретным дымом и моим перегаром. Утро экс-предпраздничного дня. Будущее, в глаза которого я по-прежнему побаивался заглянуть.
Ехать домой не имело никакого смысла. Мой путь лежал на работу. И предстояло там еще час в полном ошалении и одиночестве пить кофе и дожидаться появления первых сотрудников. И день потек как всегда за попытками что-то сделать, чаем и всеобщей беготней.
В обед меня вызвали в Ученый Совет, где милостиво попросили подождать немного, и ваш покорный слуга, окончательно осовев, просидел около часа. Когда же последний посетитель, торжественно расшаркиваясь, покинул помещение, Любовь … появилась в дверях с традиционной улыбкой светской львицы на изрядно посвежевшем лице.
–
Входи, ты забыл свои перчатки.
–
Я свои…
«…давно потерял». – Мой язык уже готов был продолжить фразу, но замер, поскольку перчатки оказались только что купленными. Подарок, значит. Женщина давала понять, как внимательно за мной наблюдает. Она перехватила мой взгляд и улыбнулась, увидев, что мы отлично понимаем друг друга.
–
Кофе?
–
Я уже литр сегодня выхлебал.
–
Понимаю… Ну так вот. Все что я тебе сказала.
Все
– подчеркнула хозяйка, – остается в силе. Пусть это будет моя прощальная гастроль. Даже если… Мы ведь с тобой одной крови, – повторила она слово в слово мою вчерашнюю мысль. – Сейчас я могла бы иметь такого же сына. – Дама помолчала. – Давай считать это объяснением.
