— Эй, старшина! Ты что тут делаешь? Собирайся и айда к нашему коменданту, бо он дюже разузнать хочет, чего это ты тут народ за ноги тягаешь. Перепились, что ли? Аж сюда разит. Даже на денатурат не похоже.
— «Свои», — подумал с облегчением Фомин, спокойно подобрал автомат и повесил себе на шею, потом нахлобучил Лизе Уваровой шапку на голову, взвалил ее себе на спину и сказал сержанту:
— Давай, славяне, разбирай остальных. — И пошел со своей ношей к переправе.
— Кузя, та це ж бабы! — услыхал Фомин за собой удивленный возглас, но сержант оказался бывалым, и это его не особенно удивило.
— Бабы или нет — у коменданта разберутся. Волоки! Да бери любую, Нестеренко, не невесту выбираешь, а спасаешь отравленного бойца.
— Куды ж я ее визьму, колы вона бильш «тигры» важить?
— Легких баб не бывает, Нестеренко. Мужик в таком деле всю жизнь тащит что досталось. Не мешкай, работай.
Комендант, пожилой младший лейтенант, узнав, в чем дело, на Фомина и напустился:
— Какого ж ты беса, голова садовая, ночью не сказал, что с девками. Заладил: «Группа военнослужащих, срочно», а толком не вразумил. У меня тут всем срочно, а куда нам теперь твоих кукол в шинелях девать? На том берегу солдаты нужны, а не спящие царевны. В общем, так. Даю час на то, чтоб ты своих сонных в чувство привел — тогда пущу на тот берег, а если не сможешь — обратно отправлю, и пускай с тобой твое начальство по своему разумению управляется.
Через час, который пролетел для старшины Фомина как одна минута, комендант переправы оглядел «воскресших», сжалился над их бледным видом и посадил на машину с дневным пропуском, идущую на Магнушевский плацдарм.
Фомин сидел у заднего борта крытого брезентом кузова машины и глядел на дорогу. В кузове сидели и лежали солдаты — и среди них Фомин приткнул своих девчат, которые расположились на скамейке стайкой, как воробьи на морозе. На вопросительные взгляды старшины — мало ли что, совсем же недавно откачал — все вместе виновато улыбались, живы, мол, все нормально. Сержант в полушубке с солдатским ремнем, но с кобурой весело спросил:
— Не успели сесть, а уже перемигиваетесь? Ты бы и нас познакомил, старшина, мы бы тоже во все глаза мигали. Так бы и друзьями стали.
— Доедем до места — подружимся, — отговорился было Фомин, но от сержанта так просто было не отделаться.
— С тобой, старшина, само собой, а вот с девушками — я лучше сам. — Он подсел к медсанбатовским и представился: — Будем знакомы, красавицы, — гвардии сержант Осина для всех начальников и подчиненных, а для вас — просто Антон. Кинокартину «Антон Иванович сердится» видели? Это, сами понимаете, не про меня, но про нас тоже покажут в самом скором времени.
Сержант, будто к слову, рассказал, как его в госпитале сняли на пленку вместе с генералом, что вручал награды, и генерал был аж из самого штаба армии. В доказательство новый знакомый отвернул борт полушубка, и там Фомин увидел два новехоньких ордена Красной Звезды.
— В госпитале оба получил.
— Для одного раза даже чересчур богато, — без зависти, но с уважением сказал Фомин.
— А мне по совокупности. На первый еще под Запорожьем представляли, а второй — здесь, на плацдарме, заработал, ну и получается, что за год все выдали, и даже в кино попал.
Сержант еще пошутил, что и с госпиталем повезло, попал в заботливые женские руки и сполна получил предназначенное для героев переднего края лечение и теперь на всю жизнь признателен сестричкам, что выходили. Энергия общительности в нем просто била через край. Узнав, что перед ним тоже медики, он разошелся и тоном записного сердцееда воскликнул:
— Музыкального инструмента не хватает. Спел бы, как настоящий артист. «Так взгляни ж на меня, хоть один только раз, ярче майского дня чудный блеск твоих глаз», — пропел он, глядя на Розу Шакирову как завороженный, потому что глаза у этой башкирки из Аргаяша, какие там глаза — глазищи! — были огромные и удивительные. Они светились, полыхали, жгли мужские сердца наповал своими зрачками цвета воронова крыла с весенним отливом.
— Взглянет она на тебя, когда осмотр по форме шесть будет, — сказал кто-то из дальнего угла кузова, и все засмеялись, потому что «форма шесть» — проверка на вшивость, при которой даже отпетые ухари терялись перед ротными санинструкторшами, поскольку таковую надо было проходить в чем мама родила.
Только тут Фомин догадался, почему их попутчик заговаривает себя и остальных. Он сам вспомнил, что не раз и до того замечал, что человек, долго пробывший в тылу, из тех, что раньше подолгу были на передовой, не сразу и не вдруг может переломить себя и даже сильные и храбрые люди начинают чувствовать какую-то неуверенность в себе, в собственных силах. Очень часто именно такие, едва дойдя до передовой, попадали опять под пулю, или некоторое время должны были заново привыкать к фронту и очень часто боялись не фронта, а своей вот такой неожиданной трудности вживания в, казалось бы, совершенно знакомую обстановку.
