Кстати, вы спросите — почему это я все про папу, да про папу. А как же бабушка? Конечно, я тоже ее люблю, но папа для меня — всё. Ведь это он вложил в меня душу, именно по его заказу меня создали такой, какая я есть. Бабушка же, наоборот, еще была в плену предрассудков, и очень переживала, что у ее сына не будет нормального человеческого ребенка, отговаривала папу создавать меня. Она переживала из-за того, что я появилась в доме уже относительно большой, и меня не надо пеленать, кормить из соски, сажать на горшок. Что всего этого со мной нельзя сделать даже понарошку, как с куклой — ведь я сразу была примерно пятиклассницей. Она упорно не хотела видеть во мне живую девочку и упрекала папу за то, что он тратит время на мое обучение и просто беседы со мной, говорила, что он сошел с ума. Бабушке хотелось бы сюсюкать с внучкой, как с несмышленой, а папе я была нужна, как равноправный друг. Ну и вообще бабушка не понимала многих современных вещей, жила в отдельной комнате и не участвовала в большинстве наших дел. Все это тем более удивительно, что папа создавал мой характер во много под влиянием того, какой бабушка была в молодости. Теперь же, постарев, она почему-то стала считать себя самой обычной и хотела самых обычных внуков. С папой же мы были не разлей вода и понимали друг друга с полуслова. Правда, бабушка очень даже любила чинить мою одежду, что при моих мальчишеских забавах приходилось делать чуть не каждый день. Ну и при хорошем настроении подыгрывала папе, называла меня внучкой. Жаль, что такое настроение бывало у нее далеко не всегда.
Итак, оставшись одна, я посвятила все свое время снам о папе. В конце концов, мой сонный блок не выдержал, и полностью отказал. Я знала от папы, какой это ужас — бессонница, когда заснуть надо, а сна ни в одном глазу. Работать не время, читать — не к месту, лежишь и ворочаешься, а в голову лезут одни страхи, разом наваливается весь скопившийся во вселенной ужас, кажется, что все на свете напрасно и ненужно. Теперь я не понаслышке знаю, что это такое.
Но если для людей кошмар бессонницы заканчивается с рассветом, когда можно приняться за обычные дневные дела, то для меня он продолжался целыми сутками.
Правда, я смогла, наконец, оценить папину мудрость — ведь я, благодаря его предусмотрительности, не могла плакать. Иначе, наверное, сломала бы свои фотоэлементы ко всем литовским чертям.
Кстати, о чертях. Несколько рогатых деревянных сувениров с папиной родины украшали стены большой комнаты еще до моего рождения. Но теперь они смотрелись совсем по-другому, как и все остальные сувениры.
Я как будто провалилась в загробное царство. Вокруг меня была по-прежнему наша родная квартира, но как будто из какого-то неживого параллельного мира, как у Кинга в "Лангольерах", что ли. Всё кругом знакомое, но какое-то лишившееся души и смысла. Даже многочисленные мягкие игрушки, которые так любил папа, и то стали совсем печальными. При папе они были по-настоящему живыми, глядели осмысленно, а еще, как отвернешься, так они тут же поменяют позу. Теперь же все было не так. И толстощекие плющевые мишки глядели настолько жалобно, что сил нет. И куклы-амазонки скорбно поникли головой на эфесы мечей…
Раньше я так не хотела расставаться с родным домом. А теперь я смотрела на родные и милые вещи, и сознавала, что все это нужно мне только когда со мною папа, а теперь мне все равно, и все они не помогут мне выжить, я не смогу существовать только ради них одних… Мне нужен был папа, единственный во вселенной, который бы в одно мгновение оживил всё окружающее.
Прежде мы с ним расставались не чаще, чем раз в месяц-другой, и то лишь на несколько часов. Это когда папа ездил по делам в издательство — посмотреть редактуру, подписать договор, получить авторские экземпляры, ну и все прочие дела, при которых, как он говорил, детям присутствовать совершенно не обязательно. И эти несколько часов я и то переносила с трудом, то и делопоглядывала на будильник — так, осталось еще два часа, еще час… И каково же мне было теперь сознавать, что считать часы бесполезно — папа не придет еще бесконечно долго, так, что я даже могу не дожить. Он вернется, и застанет дома лишь мой иссохший от времени металлический скелет. То есть, нет, конечно, умом я понимала, что так быть не может, но не могла не представлять такого.
Заняться мне без папы было абсолютно нечем. Я не могла пойти поиграть с мальчишками, поскольку их всех давно уже вывезли. Да и не для себя ведь я с ними играла — я всегда знала, что папа сидит на балконе и любуется тем, как я гоняю мяч, или стреляю из лука, или дерусь на деревянных мечах, или лазаю по деревьям. Понаблюдает за мной — и напишет очередную главу в ноутбуке, потом снова понаблюдает и снова напишет. Он уверял, что это помогает ему писать во много раз быстрее, чем прежде…
