В любой другой день мы с папой страдали бы в дороге от того, что нет ничего почитать. Но сейчас был особый случай, и я видела, что папа, как и все наши соседи, старается изо всех сил наглядеться на окружающие виды, еще крепче запомнить все, что и без того с самого детства засело в памяти навеки. Потом, когда мы выехали из города и направились в сторону Москвы по вечно запруженной Ярославке, мимо старинного белого планетария, расположенного у самого поворота на Мытищи, папа обернулся ко мне и принялся расспрашивать, хорошо ли я запомнила как надо вести себя в его отсутствие. Конечно, он сознавал, что я робот, а значит, не могу ничего забыть. Но я понимала, что ему больше всего хочется поговорить со мною напоследок, поэтому отвечала как можно терпеливее и старалась лишний раз улыбнуться ему, хотя мне было совсем не до улыбок.
И увидев, что у меня задрожали губы, папа взял мою руку и принялся гладить.
— Ну что ты, Юрка, не переживай. Да тебе и незачем было бы плакать. Ведь мы, люди, когда-нибудь вернемся. Вы намного совершеннее своих создателей, и обязательно откроете для нас секрет бессмертия. А пока поживите без нас. Считай, что я отправился в командировку. В творческий отпуск за впечатлениями. Ты больше не будешь взрослеть, и тебе станет совершенно не важно, сколько времени длится наша разлука — год, или столетие. Ты даже не заметишь, как пройдут эти годы, и мы снова будем вместе…
Увы, папа ошибался. Невозможно не заметить хотя бы минуту без того, к кому так привязан.
За разговором время промелькнуло незаметно, и дальше оставалось всего ничего. Погода стояла летная, и уже совсем скоро белый авиалайнер, уносивший моего папу, бабушку и соседей, скрылся в небе. Надо сказать, что мой папа очень не любил самолеты и за всю предыдущую жизнь так ни разу и решился подняться на их борт. Я чувствовала, что он боится и сейчас, но просто не хочет подавать виду.
Само собой, его тревога передалась и мне. Я села в тот же автобус — ведь он возвращался в наш город за очередной партией переселенцев — или отдыхающих, кому как больше нравилось называть это — но теперь я уже не смотрела в окно, а от волнения изучала царапины на своих кроссовках. Мне вспомнилось, как папа часто повторял: "На то и самолет, чтобы разбиться". А вернувшись в свой осиротевший — хотя, вроде бы, и на время, — дом, я тут же, не разбирая постели, бухнулась на диван, лицом вниз и включила режим сна. Хорошо, что хоть сон у нас, роботов действует безотказно, строго на заданное время, и нам не надо ни считать электроовец (вот, кстати, ответ на древний вопрос), ни глотать всякую химию. А срок я себе задала именно такой, какой должен был занять воздушный рейс.
И, действительно, к моему глубочайшему облегчению, через несколько минут после пробуждения, раздался звонок домашнего телефона. Кстати, это устройство — папина гордость. Многие от них отказались задолго до моего рождения, а папа не хотел с ним расставаться, уверяя, что наши с ним предки добились его установки с огромным трудом еще в 1983 году, причем исключительно за ударную работу.
Я схватила трубку, и не обманулась. Папа звонил мне в последний раз — прямо из города Лазаревска.
— Юрка! Дочка! — прогудел в трубке его на удивление бодрый голос. — Ну, как ты там?
— Папа… — выдохнула я. — Вы живы! Неужели самолет все-таки долетел?
— Самому не верится! — откликнулся он. — Как ты без нас? Чем занимаешься?
— Ох, и не спрашивай, пап. С ума схожу, чем же еще заниматься?
— Ладно, не сходи, — папа на том конце наверняка улыбнулся. — Помнишь нашу примету — повезло в начале пути, повезет и весь путь!
— Я помню, пап, — простонала я. — Но… как мне здесь теперь… одной. Мы ведь никогда раньше не расставались больше, чем на пару часов.
— Ну, что ж поделать, Юрка, — вздохнул папа. — Я все понимаю. Но ты должна это пережить для того, чтобы мы когда-нибудь смогли уже больше не расставаться.
— Знаю, знаю, пап, — кивнула я слепому аппарату. — Но от этого не легче. Никто ведь не знает, когда это сбудется. Да и сбудется ли вообще?
— Будем надеяться, Юрка, — бодро откликнулся мой папа. — Ты же знаешь, в молодости мне было так плохо, что жить не хотелось, я никак не мог выбиться в писатели и еще убедился, что таких светлых девчонок, как ты, на свете не бывает, поэтому почти утратил все надежды. Но потом мои книг все же стали печатать, и ты у меня появилась. Так что, надеяться все-таки надо.
— Знаю, пап, знаю, — вздохнула я. — Но я ведь не железная. То есть, конечно, железная, но не в том смысле.
Папа рассмеялся, потом сказал назидательным тоном:
— Юрка, смотри, не забывай перекрывать общий газ и проверять свет перед уходом! — он повторил это за последние сутки, наверное, в сотый раз.
— Пап, ты же знаешь, что мне не нужен газ, я же не ем и не пью. И без света я обойдусь, поэтому еще вчера обесточила весь подъезд.
— Молодец, молодец, дочка! — искренне произнес он. — Но ведь перепроверить никогда не мешает.
— А долетели без осложнений? — спросила я.
