— Алван-берз пообещал Вильфорду-берзу предавать огню все, что увидит… — ничуть не испугавшись его гнева, сказал воин. — Значит, сегодня мы сожжем это стойбище, завтра — какое-нибудь еще, а через неделю-полторы стойбища закончатся…
— Послезавтра мы должны быть под стенами Влара… — буркнул Дангаз. — Возьмем его, потом — что-нибудь еще и Вильфорд-берз сломается…
Как ни странно, такое объяснение Яштара не удовлетворило:
— За последнюю неделю мы потеряли полную сотню, а половина оставшихся ранена. Послезавтра раненых станет еще больше, а телеги для их перевозки почему-то сгорают чуть ли не каждую ночь…
Шири заскрипел зубами: сын Энлиха, два дня назад собственноручно избавивший от мучений своего младшего брата, задал вопрос, на который у него, Дангаза, не было ответа!
— Думаю, раненых мы оставим во Вларе…
— Дорежете и сожжете нас на его пепелище? — язвительно уточнил Яштар. — Алван-берз дал слово. И отказываться от него ради нас он не будет!
— Ты держишь его саблю… — напомнил шири. — Значит…
— Держал… — перебил его воин, а затем сорвал с руки пропитавшуюся кровью повязку и продемонстрировал Дангазу загноившуюся рану. — Но больше не смогу, так как лекарей мы с собой не захватили…
— Обоз, да еще и зимой, двигается слишком медленно… — поднявшись на ноги и встав рядом с Яштаром, язвительно хмыкнул его единственный сын. — А местных лекарей мы убиваем для того, чтобы курганы из голов не казались слишком низкими…
…От огромного костра, в который превратилось стойбище, термен отъехал часа через два. Воины, подавленные картиной показательной казни Яштара и его сына, старались не встречаться друг с другом взглядами, поэтому вдвое старательнее, чем обычно, вглядывались в просветы между деревьями.
Дангаз тоже посматривал на обе опушки. Но крайне редко: закончившийся лишь под утро снегопад скрыл под толстой белой кошмой все следы, какие были, и портить себе зрение, вглядываясь в лес, искрящийся под светом Удири-бали, было бесполезно. Поэтому шири думал. О судьбе раненых сородичей, ходе войны и ближайшем будущем.
«Если надгезцы нападают на все остальные термены так же, как и на наш, то раненых должно быть очень много…» — покачиваясь в седле, мрачно размышлял он. — «Если раны не обрабатывать, то часть тех, кто еще в состоянии ехать в седле, в скором времени обессилеет и превратится в обузу. Добивать их нельзя: одну-две такие смерти еще как-то можно объяснить, а десять-двадцать — уже нет. Значит, раненых надо куда-то пристраивать. А куда? Во Влар или в любое другое надгезское стойбище с каменными стенами — нельзя: даже если забыть про слово Алван-берза, то для охраны пары тысяч воинов, не способных себя защитить, потребуется не один термен. Отправлять их в Лайш-аран? Можно, но ничем хорошим это не закончится — если направление движения армии, рассыпающейся и собирающейся в нужном месте, довольно сложно, то понять, куда едет здоровенный обоз, проще простого…»
Вывод, получившийся в итоге, заставил его зябко поежиться: получалось, что все тяжелораненые были обречены!
«Если эта странная война не закончится в ближайшее время…» — торопливо успокоил себя он, а затем в сердцах сплюнул под ноги своему коню: судя по тому, что последние дни нападения надгезцев стали происходить намного чаще, Вильфорд-берз сдаваться не собирался.
«А с чего ему сдаваться?» — вдруг мелькнуло в голове. — «Все его сородичи попрятались за стенами каменных стойбищ и спокойно ждут, пока их армия, рассыпавшаяся по лесам, дорежет наши термены!»
Эта мысль заставила его вскинуть голову и оглядеться. Головной дозор, двигающийся в половине перестрела впереди, как раз сворачивал за очередной поворот, первая и вторая сотни, выстроившиеся в колонну по трое, неторопливо рысили следом, а третья, четвертая и пятая охраняли чудом сохранившиеся телеги с ранеными.
Оглядываться, чтобы посмотреть на остальную часть термена, шири поленился — потрепал коня по холке, поплотнее запахнул плащ и… схватился за рукоять сабли, увидев, что последний дозорный подает знак «внимание».
Через мгновение термен пришел в движение — первая сотня, подняв коней в намет, унеслась вперед, последняя, развернувшись, перекрыла дорогу сзади, воины, охранявшие раненых, спешились и стащили телеги с проезжей части, а все остальные подоставали из саадаков луки и принялись натягивать на них тетивы. А когда натянули — тот же дозорный, привстав на стременах, вскинул над головой правую руку, дважды описал ею круг, а затем стукнул сжатым кулаком по нагруднику!
Дангаз опешил, удивленно посмотрел на ехавшего рядом Хагрена, убедился, что тот видел то же самое, и жестами потребовал у дозорного повторить доклад.
Тот снова вскинул правую руку, изобразил тот же круг, а затем шваркнул себя по нагруднику. После чего показал знак «чужаки», «свои» и «немного»…
Такое «уточнение» запутало шири еще больше — если верить жестам дозорного, то там, за поворотом, их ждал Круг Выбора, кто-то свой и группа желающих получить алую подкову на запястье[77]!
