Православный социализм полностью

Социализм, в отличие от капитализма, задает высокую этическую планку как свое имманентное свойство. Он – «гарантийное государство» и «государство тягла» (см. «Русский народ и государство» Н. Н. Алексеева [5]), ставит по жизни себе и своим гражданам достаточно трудную задачу: нести идеальную миссию, служить в условиях строгих моральных ограничений и табу. И спрос с него по самому высокому, гамбургскому счету. Как мы судим успехи капиталистического строительства? Исключительно по макроэкономическим показателям, главный из которых «экономический рост». Если есть рост – все остальное (ЛГБТ, ювенальная юстиция, гендерная свистопляска, монетизация социальной сферы) сходит с рук. Напротив, социализм мы судим не только по макроэкономическим показателям (хотя не отрицаем их важности), но прежде всего, по «накаленности», по тому, насколько общество морально здорово и проникнуто служением, стяжанием идеального общественного блага. Социализм в СССР погиб ровно в тот момент, когда выключили свет общественного накала, и общество перестало заботиться об общем идеальном благе, переключившись на стяжание индивидуальных материальных благ.

Переходя к православному социализму, мы не станем отрицать «абсолютной власти» в нем евангельских заповедей. Мечта Гоголя о России («Монастырь ваш – Россия! Облеките же себя умственно ризой чернеца и, всего себя умертвивши для себя, но не для нее, ступайте подвизаться в ней. Она зовет теперь сынов своих еще крепче, нежели когда-либо прежде» [6]) большинству из нас покажется чрезмерно суровым игом и тяжким бременем. Но как еще выбить из нас укоренившийся грех, как не постом и молитвой? Не будет ли это «бремя» самой лучшей проверкой нашей крепости в вере? И не про это ли «иго» сказано в Священном Писании: «ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко» (Мф 11:30)?

В конце концов, служение нам представляется игом до тех пор, пока гедонизм считается нормой жизни, а телевизор излучает разврат и пошлость. Переключение общественного сознание в новый режим сильно облегчит задачу высокого служения каждого. Хороший пример заразителен, не так ли?

Известна фраза Карла Маркса о том, что нет такого преступления, на которое капитализм бы не пошел, если ему гарантирована прибыль в 300 процентов. Но Маркс не раскрывает весь спектр преступлений, на который бы отважился капитализм. Очень интересно было бы прочитать прогноз К. Маркса на этот счет спустя 150 лет после создания Первого Интернационала.

Фраза принадлежит английскому публицисту и общественному деятелю XVIII века Томасу Джозефу Даннингу, а Маркс ее использовал в первом томе Капитала для иллюстрации ужасов первоначального накопления капитала. Маркс полагал, что эти ужасы «дикого капитализма» остались в прошлом – ему и в голову не могли прийти те преступления, которые совершит капитализм в XX веке: две мировые войны, атомная бомбардировка мирного населения, зверства фашизма (это тоже капитализм!), ковровые бомбардировки в Юго-Восточной Азии…

Но, если брать социализм, то здесь уже четко сказано, на какие преступления готовы были пойти революционеры ради торжества идеи справедливости и равенства… Нечаев подчеркнул, что революция не имеет общечеловеческой морали и морально любое преступление (убийство, подлог, ложь, лжесвидетельство, шантаж), если это отвечает интересам революции и создания справедливого общества.

«Цветущая сложность» социализма заключается в том, что нет какого-то одного раз и навсегда заданного социализма. Социализмов, его теоретических и исторических реализаций, настолько много, что известны примеры кровопролитных войн одних социалистических стран с другими. Геннадий Матюшов взял нигилиста Нечаева за «икону стиля» социалиста, что у большинства людей не может вызвать ничего кроме недоумения. Для большинства людей пламенный революционер куда больше ассоциируется, например, с Че Геварой… В России же революцию сделал не Ленин, не Троцкий или Бонч-Бруевич; ее сделал коллективный субъект – партия большевиков, – сплоченный идеей и репрессиями в «орден меченосцев».