— На втором этаже, — сказала она, и, освободив натруженную красную ладонь, указала в направлении лестницы. Враждебность во взгляде как водой смыло. Лицо стало непроницаемым.
Я поспешил в указанном направлении, легко преодолел два пролета, стандартных, как в любой большой поликлинике. Заглянул в дальний коридор, прекрасно освещенный благодаря множеству незанавешенных окон. Тут тоже было безлюдно, откуда-то издалека доносились еле уловимые голоса. Поправив пистолет, почти целиком провалившийся за ремень, двинулся по коридору, считая шаги и удары сердца, которое ухало так, что пульс отдавался в ушах. Пальцы стали холоднее льда. Я прошел метров тридцать и почти достиг поворота, за которым был проход в застекленную галерею, соединявшую между собой оба корпуса госпиталя, когда навстречу выплыла тучная женщина средних лет в белом медицинском халате и шапочке. Увидев меня, она слегка округлила глаза, будто я был первым посетителем больницы с тех пор, как ее построили.
— Подскажите, где мне найти доктора Афяна?! — выпалил я, прилагая все силы, чтобы голос звучал непринужденно, но, не преуспев в этом из-за нервов, натянутых тетивой спортивного лука. Когда-то давно, в институте, баловался стрельбой, даже заслужил второй разряд.
— А вы его кабинет прошли, — сказала женщина, указывая мне за спину. — А вон и он сам…
Я обернулся гораздо резче, чем следовало бы. Док, о котором мне рассказал теперь уже покойный милицейский капитан, как раз выглянул из бесшумно отворившейся двери. Да, как и предрекал Репа, я сразу его узнал. Только, как по мне, Док больше походил не на борца, а, скорее, на тренера сборной по вольной, дзюдо или самбо. Это был мужчина средних лет, невысокий, зато неправдоподобно плечистый. Ни дать, ни взять, поставленный на попа гроссовский чемодан или даже старый комод из бабушкиной квартиры, в котором я когда-то прятался, играя в разведчиков, уже после того, как не стало мамы. Одутловатое лицо Артура Павловича, с обвисшими седеющими усами и взлохмаченной, тоже с проседью, шевелюрой, было под стать туловищу, как, впрочем, и руки с широченными кистями, без обычного сужения переходящими в пальцы — бананы. Руки хирурга или мясника, подумал я. Еще в детстве, краешком, я застал советских мясников, вечно рубивших в своих подсобках говяжьи туши, пока очередь у прилавка выстраивалась кольцами, как гигантская анаконда, намеревающаяся задушить гастроном.
А задушившая — весь Советский Союз, павший вследствие нехватки джинсов, молока и видеомагнитофонов… как сказочное королевство, в кузнице которого в нужный момент не нашлось лишнего гвоздя…
— Кто меня спрашивает? — осведомился доктор с легким, едва уловимым кавказским акцентом, почти нараспев.
— Я, — оставалось сообщить мне. Полностью повернулся к нему лицом, оставив медсестру в тылу и очень надеясь, что она не воткнет мне шприц с какой-нибудь парализующей дрянью под лопатку или в шею, хоть, если честно, не был в этом абсолютно уверен.
— А вы кто? — спросил доктор, слегка приподняв правую бровь. За окнами стояло великолепное утро, в облике Афяна не было ничего зловещего — хирург как хирург, но я уже прошел кое-какую школу, чтобы научиться судить по делам, а не по одежке, как принято ныне у нас вопреки народной мудрости.
— Меня зовут Сергей, — представился я, думая, что нам с доктором неплохо бы зайти в кабинет, чтобы потолковать по душам. — У меня к вам дело, Артур Павлович, — добавил я, двинувшись на сближение. Успел сократить дистанцию метра на три, прежде чем выяснилось, что он не один. Из двери, которую Афян не притворил, вышел мужчина, возможно несколько уступающий доктору в ширине, зато выше на целую голову. Если доктор походил на доктора, даже вопреки зловещей характеристике, которой его заочно снабдил капитан Репа, то незнакомец обладал чисто бандитской наружностью. Сильно развитые надбровные дуги, тяжеленный чугунный подбородок и настороженный взгляд маленьких, глубоко-посаженных рыбьих глазок не оставляли в этом никаких сомнений. На вид ему было лет тридцать, не более.
— Какое дело? — доброжелательно поинтересовался Афян.
— Личное, — отчеканил я почти без запинки. — Если вы заняты, то я лучше обожду.
— Я скоро уезжаю, — с небрежностью, показавшейся мне фальшивой насквозь, сообщил Док. — Так что придется вам сейчас сказать.
Я не умею врать. Никогда не умел и не хотел учиться этому искусству, хоть подозреваю, тут нужно некоторое врожденное дарование, может, даже талант, многолетними тренировками доводящийся до совершенства, чтобы заблистать с телеэкранов в передачах залетного шоумена Славика Шустрого, как это выходит у украинских политиков.
— Я от Григория… — Имя жилистого водителя вездехода пришло в голову первым, не знаю отчего, быть может, потому, что я воспользовался его грузовиком.
— От Григория? — вторая бровь доктора Афяна поползла кверху, чтобы составить компанию первой.
— От Григория Ивановича, — развивал идею я, очень надеясь, что впопыхах не переиначил отчество мертвого проходимца.
— Вот как? — переспросил доктор, принимая вид: я весь внимание.
