“Сок делают из подгнивших фруктов, ты разве не знал, Тони?”
В общем, Тонино Пацьенте вас ласково обнимает. Как дорогущий спальный мешок. Дает понять, что вы много значите. Что без вас не обойтись. Что вы в центре всего. Не важно, снобы вы или популисты. Глупцы или мыслители. Серьезные или ироничные. Тонино Пацьенте сразу поймет, что нравится именно вам. В этом он, конечно, поверхностен. Но, как известно, в жизни почти все поверхностно. Поверхностным быть нельзя, когда речь заходит о детях, но у меня не может быть детей.
Ясно, что, выстраивая отношения подобным образом, Тонино Пацьенте получает в день от пятисот до восьмисот телефонных звонков. А еще тонны приглашений. А еще, скажу как культурный человек культурному человеку, Тонино Пацьенте никогда не признается, что он спешит. Он вас терпеливо выслушает. Пацьенте – как пациент, готовый вытерпеть все.
Слушаешь-слушаешь и в итоге выведываешь столько секретов, что никто и никогда не пойдет против тебя. Я слишком много знаю. Знаю секреты. Понял, Тони? А они знают, что я буду держать рот на замке. Вернее, знали. Потому что я почти передумал. Вот возьму и расскажу все, что мне известно. Ну, пока еще не решил. Сегодня утром от меня ушел Филиппо, вот это плохо. Поэтому я такой дерганый. Господи! Я просто очень расстроен, понимаешь? И задерган. Вот так.
“Почему ты передумал, Тонино? Хочешь, чтобы тебя повесили под мостом Блэкфрайерс в Лондоне, как повесили Кальви[59]? Арка моста – как гигантский лобок, а ты болтаешься под ним, как маленький член”.
Если кто и разбирается в современной истории, так это мой брат Эрманно Пацьенте. Зато он не любит неожиданностей и эффектных ходов.
Для него жизнь – стремительный поток, он еще не разучился удивляться тому, что творится в мире. В этом смысле я ему искренне завидую.
И все же, услышав простой и вполне закономерный вопрос брата, Тонино Пацьенте промолчал. Знаете, почему? Секундочку.
Не надо на меня набрасываться, не надо на меня нападать, хватит выносить мне мозг. Тонино Пацьенте – хорошая девочка. Добрая и отзывчивая. Прежде чем дать ответ, ей нужно подумать. Наша девочка расстроена. Задергана».
Пацьенте повышает голос, почти кричит. Сначала он просвещает, что такое светское общество, потом воспевает его, слагает о нем песни. Ему чудится, будто вокруг одни сплетники, но рядом сижу только я, который до сих пор «ни буя» не понял, как сказал бы он сам. Внезапно, как всякий, у кого настроение меняется каждые полчаса, он опять дрыгается в ловушке ласковых слов и тараторит:
«Забегая вперед, скажу, что у самого безнравственного и бесстыжего из людей в душе спрятана боль – чистая, безупречная, как наряд Мадонны на Вентотене.
Всякая боль похожа на мышь. Мыши появляются летом, как оголодают. Так и боль может оголодать, истосковаться по правде. Не по чужой глупой правде, а по глупой правде о тебе самом. Но чтобы добраться до этой правды, Тонино Пацьенте, благодаря неслыханным жертвам и скандалам доучившийся до третьего класса средней школы, должен сперва рассказать правду о других.
Усаживайся поудобнее на стуле, красавчик мой Тони. Тонино Пацьенте сейчас подарит тебе кучу лживых и грязных историй. Расскажет о красоте и о том, как она умирает. О вспыльчивости и о человеческой малости. Об Италии. Об итальянцах. О гражданах страны и о мести.
В общем, о современном человеке.
