А пока что я стою здесь, и мы тихонько болтаем. Пустая болтовня вновь заняла важное место в жизни, подчиненной анархической, порхающей птичкой свободе – ненужной и одновременно помогающей не сдаваться. Я еще долго буду сталкиваться с этим в Риме – городе, который не меняется, вечно разыгрывает один и тот же сценарий. Здесь были границы, за которые не заступали, но сейчас они рушатся. Благодаря чему и выживает город с тысячелетней историей, постоянно перемешивающий карты, чтобы не убедиться раз и навсегда, что от него осталась только прекрасная оболочка, внутри которой больше нет жизни.
Эльза и Артуро как знатоки уже обмениваются рецептами тартара из тунца.
Скажу честно: я вынесу любую глупую болтовню, я и не к такому привык, но, когда при мне сыплют рецептами, я становлюсь буйным, как наркоман. И вообще, скажу честно, нам этот тартар из тунца надоел. Куда ни пойдешь – тартар из тунца. Как Альба Париетти[62]. Вы нас с этим тартаром достали. Я уже не ребенок. Я уже пережил эпоху «перышек» с водкой, эпоху «бабочек» с лососем, головокружение от пиццы с помидорами пакино и всеобщую наркотическую зависимость от запеченного в соли сибаса.
«Дайте мне свеженького сибаса! Как бедрышки моей жены».
И тут наступает решающий момент, точка невозврата. Виоланте пристально глядит на меня, сверкая улыбкой, и шепчет так, слово затевает революцию:
– Тони, приходи ко мне в пятницу, я приготовлю пазл из сибаса в кунжуте.
Пазл из сибаса! До чего мы докатились! Я вновь вспоминаю отца. Человека, который боялся слова «крем-карамель». Раздавленного грубым натиском крем-брюле. Как бы он поступил на моем месте? Не исключаю, что, запутавшись, растерявшись, охваченный паникой, он бы залепил прекрасной Виоланте пощечину костяшками пальцев. Когда отцы хотят, чтобы их по-настоящему уважали, они держат руку именно так. И бьют наотмашь. Я, как фанат безудержного и бурного выяснения отношений, предпочел бы свалить ее классическим, точно выверенным ударом в голень, но сдерживаюсь. Хотя это непросто. Охваченный отчаяньем, я вздыхаю, и тут находится ответ:
– Мне очень жаль, но в пятницу я не могу.
Она уходит до того расстроенная, словно у нее только что умерла прислуга-украинка. Или любовник.
Что ж, мои культурные друзья, пора подводить итоги.
Я честно не знаю, выживу ли я в рабстве у тартара и сибаса. Я устал, я опять частенько нюхаю порошок вместе с Тонино Пацьенте, и у меня пропал аппетит.
А что Джедже? Про которого все уже успели забыть.
Он задавал вопросы, размышлял, делился переживаниями, ему хотелось смеяться.
– Кому ты пытался читать мораль, Джедже? – спросил, прощаясь, Альдо Валлелата, неаполитанский адвокат, востребованный специалист по уголовным делам. Все захохотали, на этом мы распрощались. Мгновение – и глубина пропала. Все опошлять – особый талант, Аль-до Валлелата обладает им в полной мере.
Но потом ночью, дома – то ли из-за жары, то ли из-за того, что, прежде чем натянуть трусы, я пару раз нюхнул, – сон никак не шел.
Нет, это не чувство вины. Дело не в этом. С возрастом, пройдя много сражений и драк, набив синяки, учишься заключать перемирие с чувством вины. Теперь вина – далекая, нечеткая, расплывчатая картинка, как застрявшая у меня в голове тумбочка, на которой ничего нет.
