Но всех остальных мучило другое – уязвленная гордость. Не они, а кто-то другой – в данном случае Джедже – нашел нужные слова, в том числе слова, которых они не знали, до которых не доросли. Это подавляет. Как представишь, что нужно носить под мышкой словарь, сразу нервничаешь. Где-то, не очень понятно где, покушаются на твое достоинство. Это невыносимо, и Джедже об этом было прекрасно известно, поэтому он догадался, что мы начнем поливать его грязью. Можете совершить с человеком любое преступление, он вас простит, только не раньте его самолюбие. Иначе он превратится в мстительного, неудержимого зверя. Озлобленный, как шакал, он остановится и поднимет голову, только когда на восточном ковре в гостиной останутся следы ваших косточек.
Эмма Раписарда тайком взглянула на свои туфли. Четыре тысячи евро. Эмма – это бесталанная статистка, часто появляющаяся на светской сцене, все ее эмоции выплескиваются в необузданное желание покупать и покупать, в помешательство на материальном. Людям она не верит. Люди – все равно что предметы мебели. Зато она верит в туфли, а еще в принципы, вдохновленные масонскими идеалами.
А вообще-то его слова… Слова Джедже. Способ негромко попрощаться с жизнью. И одновременно удивительная попытка удержаться за жизнь, у которой нет будущего.
Я растроган, как в день, когда отец неожиданно заплакал за рулем автомобиля.
Он почувствовал, как тяжело ехать в напряженном потоке, и одновременно как тяжело, если в жизни нет смысла. Давно я не был настолько растроган.
Что еще сказать? Грустно возвращаться к обыденной повседневности, если ты видел театральный спектакль, который разыграл Джедже, кино, которое он нам показал. Поэтому я никогда не хожу в кино. Представление окончено, возвращаешься в куда-то спешащую серую жизнь. Этот резкий, болезненный контраст причиняет мне боль: я страдаю, ощущая себя заурядным человеком среди заурядных людей. Кажется, будто мне нет места в жизни, которой я всегда мечтал жить. Жить как в кино.
В обычной жизни я чувствую себя жертвой насилия.
Потом, спустившись вниз и собравшись у подъезда, мы неловко молчим. Все же что-то произошло. Благодаря Джедже что-то изменилось в мутном маразме бессмысленно проживаемых летних ночей. И теперь каждого из нас, погруженных во влажную римскую жару, одолевают обрывочные, расталкивающие друг друга мысли. Он верно изобразил наше тщеславие? Да. Короткими, резкими штрихами.
Плавая в море «Фалангины», мы не раз рисковали перевернуться, как корабль с албанцами.
Как вдруг Этторе Бойя, экономист, не брезгующий Каймановыми островами, хотя вообще-то он не купается в море, спросил:
– Кто там должен был кивнуть? Разве Карла не умерла?
– Пятнадцать лет назад, – небрежно отвечает Эмма Раписарда, разглядывая с завистью туфли Виоланте и уже готовясь приобрести такие же, как только наступит утро, – надо только понять, какой они марки. Порадовать Виоланте признанием, что у той красивые туфли, выше ее сил. Тонино Пацьенте все понимает и протягивает руку помощи, шепча на гладкое и чистое ушко: «Джимми Чу». Эмма глядит на него с благодарностью, словно мать на хирурга, который спас ее отпрыска.
Бойя сдавленно, мерзко хихикает. Потом шепчет:
– У Джедже с головой не в порядке. К тому же пламенные признания в любви к Карле в присутствии новой жены – это так некрасиво.
«А отмывать деньги, заработанные на торговле героином, красиво?»
– Да ведь она полька, по-итальянски знает от силы шесть слов.
Это сказал Эджидио Буонуморе, полтора метра злобы, бескрайние владения в Базиликате. Три почетных университетских диплома. При этом он забывает уточнить, что так и не взял крутую вершину и не перешел в пятый класс начальной школы.
– Понимает, понимает… – ехидно, с видом многоопытной женщины прибавляет Виоланте, заметив, что ее туфли разглядывают.
– Джедже – интеллектуал, пусть говорит все что хочет, – невольно вмешиваюсь я.
Непрошеный гость, я начал расставлять флажки на пути извращенной глупости, которая преследует эту компанию, как жертва ограбления гонится за преступником.
– Тони, ты опоздал на тридцать лет. Интеллектуалы больше не защищены дипломатическим иммунитетом. И слова тоже.
Верно, я опоздал на тридцать лет. За это время все, к чему я привык, встало с ног на голову. Я из другого поколения, поколения Джедже. Нынешнее поколение устанавливает новые правила, с которыми я не согласен.
Но я слишком долго жил среди резвых тараканов, по которым теперь вечерами, прежде чем уснуть, немного скучаю. Я вновь по кому-то скучаю, правда, я никогда не думал, что буду скучать по домашним животным, которые в Бразилии вызывали у меня тревогу, сравнимую со страхом матери за ребенка.
