Зато спустя столько лет, что, кажется, прошли не года, а столетия, поднимает голову и встает из мраморного склепа грусть. Чувство, которое я выставил за дверь в восемнадцать лет. Видимо, это побочный эффект старения. Будучи не в состоянии уснуть, я, с трудом дыша, добрался до окна, из которого открывался вполне симпатичный вид. В этот ночной час я вдруг обнаружил, что у старости и юности неожиданно и невероятно много общего. Как у всяких настоящих бед. Старость и юность терпеть не могут боль и тоску. Набрасываются на них с равной силой. Со слепой яростью. Я опять закуриваю, слезы словно сами поднимаются к глазам из глубин тела. Из моего окна тоже видны чайки – возможно, те же чайки, которых сейчас видит Джедже, и у него тоже на глазах слезы. Я близок ему в это мгновение – так выражают сочувствие в телеграмме с соболезнованиями, – но я и правда словно стою рядом с ним. Да, Джедже, ты, я, наши чудесные друзья и летние приятели, мы все прыгали в море и всякий раз, прыгая в море, забывали обо всем на свете. Каждый прыжок – как священный обряд, как дерзкое и победное вторжение священного в профанное. Мы прыгаем, раскрыв руки, опустив голову, крепко сжав ноги. Давай держаться вместе, Джедже, держаться вместе, кричали друзья, им вторило эхо в Позиллипо, а то нырнешь некрасиво. Брызг должно быть как можно меньше. Это касается не только прыжков. Лишь теперь я по-настоящему, до конца все понимаю, слезы не только стоят в глазах – я плачу. Джедже, я безутешно рыдаю, потому что теперь я понял то, что разрывает мне сердце, но все же не обрекает на вечное несчастье, теперь я понял, Джедже, что я всю жизнь жду одного, жду исполнения чистого и одновременно скандального желания, единственного желания, которое, если честно, у меня было всю жизнь, – состариться.
Ну вот, все уже произошло. Наконец-то ко мне пришла старость. Как частенько случалось, я выбрал не ту цель, я полагал, что нужно изо всех сил гнаться за молодостью, но подлинные желания тянули меня в другом направлении. Наверное, из-за этого было так трудно. Я нырнул в старость, и весь мир остался где-то там, за спиной, как бывало в юности.
Тоска по прошлому. Прыжки в воду. Красивые девчонки на скалах. Сжать ноги. Без брызг. Держаться вместе, Джедже. До последней минуты. Держаться вместе. На кону наша репутация.
Позднее у меня в голове все сложилось. Лежа на спине, вверх наполненным алкоголем и спагетти «аматричана» пузом, я соединил идеи Тонино Пацьенте с идеями Джедже Райи. Я их сопоставил. Настоящее и прошлое – в этот миг я понял, какой жизнью буду отныне жить в Риме.
Все так и шло пару лет.
Но я сразу заметил, что когда подростки целуются на улице без остановки, отчаянно, жадно, словно через несколько секунд им предстоит умереть, так вот, я заметил, что это зрелище больше не заставляет мое сердце биться чаще. Все реплики когда-то кончаются. Все сценарии тоже. Я уже произнес почти все свои реплики, сыграл все сценарии.
Театр закрывается. Но меня ждет еще один акт.
Так вот, мне пришлось спеть несколько раз «Монастырь Святой Клары» для Фабио – голого и в душе глубоко одинокого, он беспорядочно совокуплялся с четырьмя украинками, у которых были прекрасные лица убийц; после я наблюдал, как он, словно водолаз, погружается в подправленные хирургом изгибы телес итальянок – вульгарных и неуместных, как пятна нефти в море у Фаральони. Чтобы не пошли сплетни, он щедро одаривал дам литографиями и дизайнерскими нарядами. Но как раз литографии и дизайнерские наряды и стали основной темой для сплетен. Внезапно этим ненасытным бабенкам, которым часто приходилось вести голодную и серую жизнь, этим примитивным созданиям, которые не блистали умом, барахтаясь в полученных в юности скудных знаниях и даже не осознавая, насколько они ограниченны, разовых подарков оказалось недостаточно, начались скандалы. Ну, это в их стиле. Они потребовали регулярных подачек – подобные иллюзии бывают у всех путан, которые молятся единственной богине – Золушке. Биография неизбежно становится разочаровывающей и запутанной, если вбить в голову, что можно попасть в сказку, регулярно, старательно раздвигая ноги. Все они почему-то уверены, что красота – их личная заслуга, подобная наивность не умиляет, ведь на самом деле все решила обычная, вполне удачная комбинация хромосом. Сколько же насмотришься за жизнь всякой дряни. Просто какое-то наводнение. Дойдешь до того, что совершишь серию убийств, а потом ляжешь спать – спокойно, с чистым сердцем, ни о чем не жалея. Трудно ненавидеть плохих людей, куда легче ненавидеть наивных дурочек. А еще тех, кто ищет короткий путь к счастью.
Впрочем, те же ненасытность и ограниченность свойственны Фабио. У него и у его шлюх на самом деле одинаковые амбиции. Одинаковые планы: умереть от обычной боли, которую выдают за неслыханное блаженство. Насладиться смертью. Которая разбудит тебя утром, ляжет рядом и проникнет в твое тело.
Не со всякой пошлостью можно смириться. Особенно если пошлость связана с полнейшим, поразительным незнанием жизни.
