Доиграв сонатину, Миммо словно выходит из глубокой комы. Он весь потный, как мальчишка после игры в футбол. У него грипп. Наконец-то он замечает, что я в восторге замер в двух шагах от него. Миммо резко встряхивает в воздухе пальцами, которые теперь напоминают хлысты. Ради того, чтобы еще раз увидеть его жест, я не раздумывая брошусь в огонь. Это невероятно красиво. Наконец Миммо говорит:
– Тони, подай мне судно.
А зачем тогда чертов катетер? Кто знает. Я, разумеется, нет. Список заболеваний Миммо Репетто занимает не меньше трех страниц тетрадки в полоску. Даже лечащий врач не все помнит. Каждый новый день, прожитый Миммо, – случайность, которой поражаются все причастные к сфере здравоохранения.
Ясно, что после энергичного стука по клавишам любой маэстро преклонного возраста хочет пописать. Миммо не встает с инвалидной коляски, поэтому я протягиваю ему судно. Он подсовывает его под себя и под громкий шум льющейся на металл жидкости невозмутимо объявляет:
– Тони, у тебя все плохо.
Миммо Репетто не только играет как бог, он читает мысли, роящиеся в моей глупой, прозрачной голове.
– Да нет, – вру я, – наоборот, я скоро уезжаю в интересное, долгое турне.
Миммо мне ни секунды не верит, он только пристально глядит на меня, а потом повторяет с еще большей уверенностью:
– У тебя все плохо, Тони. – И протягивает вонючее судно, а я не знаю, куда его пристроить, поэтому водружаю на столик между диванами, кое-как подвинув целую гору серебряных безделушек.
Не стоило этого делать, Миммо ругается, как злой пес:
– Ты что творишь, зачем ты поставил его на столик? Можешь сходить и вылить в туалет?
Как же я не догадался… Бросаюсь в ванную. То есть не бросаюсь: если не хочешь разлить мочу, двигайся осторожно. И вообще, вдруг я накапаю на новые мокасины? Поэтому я медленно и чрезвычайно осторожно шагаю по длинному коридору – все равно что пешком прохожу туннель под Монбланом.
Проявив талант циркового эквилибриста, возвращаюсь в гостиную. Теперь и я взмок. Миммо сидит ко мне спиной, утонув в инвалидном кресле, и смотрит в окно. Напротив возвышается уродливое здание.
«Город – это стоящие один за другим уродливые дома, разве нет?» – думаю я.
– Иди-ка сюда, взгляни! – зовет он.
Я подхожу к Миммо сзади, кивком он указывает на окно напротив – единственное окно в этом уродливом доме, где горит свет. Мужчина и женщина лет тридцати танцуют вальс. Я не верю своим глазам. Эти безумцы полседьмого утра весело, с чувством отплясывают вальс. На нем пижама, на ней – ночная рубашка, они ненадолго вспомнили о прекрасном, чтобы как-то сгладить серые, далекие от прекрасного дни.
Они не смеются, а, наоборот, серьезны, как филины.
Наверное, когда доиграет пластинка, он пойдет бриться, она в душ, а потом начнется обычный день, похожий на все остальные, – они отправятся на работу. У меня нет слов, чтоб описать то, что я вижу в окне напротив. Эти двое излучают счастье, даю на отсечение любую часть тела.
– Они это проделывают каждое утро, а я каждое утро на них смотрю. И всякий раз, когда я на них смотрю, я говорю себе, что пора заканчивать с этой мерзкой жизнью, – говорит мне Миммо Репетто так, что у меня перехватывает дыхание.
Он прав, разве нет? Я судорожно подыскиваю слова, чтобы как-то поддержать разговор, но все бесполезно, Миммо уже думает о другом.
Я бормочу, стараюсь вернуть его на твердую почву:
– Миммо, я… я…
Он поворачивается вокруг своей оси, ловко крутя колеса инвалидного кресла, и оказывается прямо передо мной. Он так стремительно повернулся на сто восемьдесят градусов, что катетер мотается, то взлетает вверх, то опускается вниз, катетер парит в воздухе, словно спинакер парусной лодки, надутый дующим с кормы ветром. И при этом не вылетает. Видно, что катетер любит Миммо Репетто. Я гляжу на Миммо сверху. Он поднимает на меня глаза и еле заметно кивает, поводя худым, костлявым подбородком.
– Простата, – раздается как гром надо мной и над первыми лучами солнца. – Простата – большая проблема для нынешних стариков.
Эта фраза Мимметто словно взята из медицинского журнала, но никто не произнесет ее выразительнее, чем он. Потому что Миммо один из тех, кто может нести полную чушь, но все вокруг его внимательно слушают, в то время как я целую жизнь лез из кожи вон, чтобы меня заметили, приходилось работать локтями и прибегать к мелким хитростям, как вокзальному шулеру. Миммо – нет. И не потому, что ему много лет. Даже когда он был молодым, достаточно ему было открыть рот, как повисало молчание, мир сворачивался у его ног, как летом люди собираются вокруг костра на пляже, – все ради того, чтобы послушать Миммо. Меня это различие между нами настолько бесит, что иногда хочется прикончить дорогого учителя Миммо Репетто, врезав ему хорошенько локтем.
