При этом он мог сделать куда лучшую карьеру. Вообще-то карьеру делают те, кого никто не желает слушать. Так удобнее. Публика, люди, ничего не добившиеся в жизни, находят себе оправдание, смотрясь, как в зеркало, в человека, который стоит на сцене, в паре метров над ними. Они говорят друг другу: какой молодец! Имея в виду, что не зря потратили деньги на билет. Но где-то в глубине души тихо шепчут: ничего особенного, просто ему повезло.
Какое там «повезло», если я стою здесь, а вы там, столпились в партере, как бездомные, на то есть очевидная, веская причина. Причина в том, что я лучше вас. Вот и все. Им это прекрасно известно, хотя это трудно принять: два метра деревянного помоста вмещают пропасти и океаны – черные и белые. Так и есть. Я возвышаюсь над ними на пару метров, но на самом деле…
Если вы полагаете, что мы с Миммо после слов о простате о чем-то еще говорили, вы ошибаетесь. Ему хотелось пить, он поехал на кухню налить воды, а я стоял и смотрел, как он удаляется на своем четырехколесном велосипеде. Так и не сняв пальто, я проводил его взглядом. Миммо пил и смотрел на меня, а я в это время махнул ему на прощание. Тогда он закрыл глаза, сказав этим сразу две вещи: он попрощался и сполна насладился водой.
Утро еще не вышло из порта. Но уже готовилось отдать швартовы.
Закрыв за собой дверь квартиры Миммо, я на мгновение замер на лестничной клетке, одна нога на коврике, другая рядом, и подумал, что было страшной глупостью навестить Миммо Репетто. Поэтому, встав обеими ногами на коврик с надписью «Добро пожаловать!», я нюхнул кокаина.
В голове потемнело, а потом я обнаруживаю себя на улице. Усталого, но еще не клюющего носом, потому что я стараюсь, борюсь с собственным телом. Испытываю его на прочность, а оно явно испытывает меня. Внезапно кокаин ударяет в голову, по телу словно пробегает дурная волна, тянет блевать. Но я не блюю, я вообще не блюю с 1965 года, когда я усвоил семь-восемь вещей, которые стоит усвоить в жизни.
И вообще уже не так холодно, кажется, будто день подходит к концу, хотя всего восемь утра, трудно это не заметить: сонный утренний люд, зевая, вываливается на улицу, готовый продолжить обычную жизнь. Я-то домой не вернусь, зачем мне туда возвращаться? Чтобы увидеть колючие глазки жены, которая решила расстаться со мной раз и навсегда? По-моему, это несправедливо. Может, я и не был хорошим мужем, но и она не была хорошей женой. Так обычно начинаются войны, люди винят друг друга во всем на свете, каждый заявляет: «Ты первый начал». Из-за этого души из нас постепенно улетучиваются, да-да.
Впрочем, даже когда тебе кажется, что со всех сторон обступили беды, может статься, что чудом выжившая часть тебя вдруг увидит тонюсенькую полоску света. В это дурацкое утро мой луч света отзывался на имя Саманта. Я узнал ее по попке, весело плывшей над мостовой. Такая попка наполняет радостью, она дергается вверх и вниз, подскакивая, словно бразильский барабанщик. Попка семнадцатилетней Саманты словно выплясывает самбу. Я подъезжаю на «кадиллаке» и встаю у нее за спиной.
– Глупость под названием школа давно пора отменить, – объявляю я.
Саманта выдает целую серию ослепительных улыбок, сливающихся в одну долгую улыбку.
– Тони, Тони, – радостно распевает Саманта. Словно солнце выглянуло среди злобных высоких домов, которые никого не щадят.
– Садись, подброшу до школы.
Повторять не нужно: изящный прыжок – и она уже в машине рядом со мной. Верх элегантности среди нынешней молодежи. Верх элегантности, откровение, заставляющее по-новому видеть мир.
– Спозаранку топаешь в школу? – интересуюсь я.
– Эта уродка Тарталья на первом уроке обещала устроить мне зачет по стенографии.
– Я всегда говорил: стенография никому не нужна.
– Правильно говорил, – соглашается она с хитрым видом.
– И первый урок давно пора отменить, надо начинать со второго, и не только в школе.
– И это правильно, – говорит Саманта, скаля белоснежные зубки, которые слепят мне глаза и пробуждают желание.
Сворачиваю на виа Траккья, здесь – даже Иисус Христос не поверит, если бы ему рассказал об этом Отец, – такой густой и плотный туман, какого не бывает даже в Варезе. Неизвестно почему туман каждое утро стоит только на виа Траккья. Мы с Самантой бесстрашно едем сквозь него. Саманта собирает длинные черные волосы в хвост, прихватив его резинкой, которую еще минуту назад держала в зубах, и говорит:
– Тарталья сегодня на меня накинется: она собиралась устроить зачет вчера, а я вообще не явилась в школу.
– Вот и правильно, умница, – говорю я суровым голосом воспитателя, не допускающего возражений.
Я паркуюсь в третьем ряду напротив ее школы, бессмысленные орды прыщавых юнцов, у которых физиономии как звездное небо, врываются в разваливающееся, плохо освещенное здание.
Саманта поворачивается ко мне:
– Тони, можешь расписаться в дневнике за отца? Тут написано, почему я пропустила школу. В прошлый раз я сама расписалась, а Тарталья развопилась, что подпись поддельная.
Я почти растроган.
– Большая честь для меня, – говорю я искренне.
