Она протягивает дневник, показывает настоящую подпись отца, которую я должен воспроизвести, я беру ручку и сосредотачиваюсь, как часовщик. Результат очень даже неплох. Правдоподобно, я бы сказал. Саманта проверяет. Вроде она довольна.
– Спасибо, Тони, я пошла, спрячусь в туалете, буду повторять стенографию.
Не знаю почему, но ее слова резко разгоняют мое кровообращение. Двадцать литров крови одновременно приливают к репродуктивному аппарату. Я так возбужден, что страшно сказать. Зато ноги согрелись. Эх! Внезапно проблемы с кровообращением исчезают, как улетевший воздушный змей.
К сожалению, это длится недолго. Одна секунда, а сколько всего непредвиденного происходит! Да что же это такое!
Она наклоняется чмокнуть меня в щеку, наши губы почти встречаются. Я не отодвинусь, даже если начнется землетрясение. Мы замираем с заговорщицким видом. А потом целуемся в губы. Долгий глубокий поцелуй в восемь пятнадцать утра. Голодный, молодой язык роется у меня во рту. Мы так целуемся не в первый раз, врать не буду. Саманта невольно постанывает. Для нее это пустяк. Очередное притворство, которому она научится, которое станет частью ее натуры. Саманте до меня дела нет. В ее глазах я странный персонаж, с которым она знакома, а ее подружки нет. Что окутывает ее тайной. Когда они шепчутся на переменах, прячутся в шумных туалетах, стреляя друг у друга сигареты и неумело затягиваясь, когда они все-все друг другу рассказывают, побеждает та, которая до третьей пары выдаст больше необычных историй. Необычная история Саманты – это я. Для девочки-подростка всегда необычен ухаживающий за ней взрослый мужчина, разъезжающий на диковинном автомобиле. В этом смысле я идеальный кандидат. Я – Цирк Барнума, способствующий росту ее славы и популярности в лицее, и не больше. Но и не меньше. Приходится довольствоваться малым, когда зубы уже не такие белые, а жировые отложения настолько увеличились, что ты годишься в натурщики только больным на голову художникам, вроде Бэкона или Пикассо. А ведь я в это мгновение готов отдать жизнь за оргазм, который мне подарит Саманта. Рукой она дотрагивается до моего члена – возможно, совершенно случайно. Маленькой ладошкой, которая, как мне известно, пахнет сгущенным молоком. Потом шустро выскальзывает из машины, вертя попкой, как королева.
Нет, я не кончил.
Потому что, как говорила мама, нельзя получить от жизни все.
И это говорила моя мама, которая от жизни не получила вообще ничего.
Зажмуриваюсь, стараясь надолго запомнить, чем пахнет ладошка Саманты, но запах сгущенки уже улетучился, я затыкаю нос, но вспоминается только запах «Несквика», а это не то.
На пороге старости первый товарищ по играм, который тебя покидает, – обоняние.
Зато появляется катаракта.
А потом я еду куда глаза глядят, забыв, что вышел из дома с намерением увидеть море, но так к нему и не поехал, потому что пустая тумбочка не идет у меня из головы.
Море – не то, что мне сейчас нужно. Оно подталкивает к размышлениям, а мне лучше избегать размышлений. Надо просто отвлечься. Отвлечься. Это лучшее, что придумали люди, чтобы жить дальше. Чтобы притворяться теми, кем мы не являемся. Теми, кто приспособился к этому миру.
Пусть бушуют молния с громом,
спокойная жизнь не по мне,
и прощение мне незнакомо[24].
– Угости сигареткой, – велю я Титте и протягиваю руку.
Титта угощает, даже не взглянув на меня. Я беру, даже не взглянув на него. Он протягивает зажигалку, но все равно на меня не смотрит. Я щелкаю зажигалкой, закуриваю, не глядя ни на Титту, ни на сигарету.
Чего вы хотите: мы смотрим матч «Наполи» – «Ювентус». На стадионе «Сан-Паоло».
Я, Титта, Джино, Лелло, Рино и Дженни.
Мы окопались на трибуне для почетных гостей и внимательно следим за игрой: счет так и не открыт, ноль-ноль, все восемьдесят тысяч зрителей словно застряли в лимбе, где царят скука и напряжение. И так пятьдесят две минуты матча.
