Я знаю, я ушел в сторону, я просто увлекся. Так вот, не лучшим воскресным вечером я отправился к своему кузену, специалисту по уголовным делам. Можно бесконечно разглагольствовать о том, что воскресного вечера больше не существует. Каждую неделю репетируют конец света. В воскресенье вечером время расширяется, превращается в непобедимого воина, течет не с обычной скоростью. Все погружается в печальное оцепенение. Во всем таится пропасть. Квартиры заполняет невидимая вата. Уши перестают слышать мир. Наркоманы начинают чудить. Кое-кто всерьез задумывается о самоубийстве. Прелестные селения напоминают маленькие Нагасаки в момент наибольшей известности этого японского города. Поездки и морское купанье положение не облегчают, депрессия проникает повсюду: постоянно помнишь, что скоро садиться в машину и катить домой. На автостраде единственный, кто похож на тебя и кто тебя понимает, – человек, взимающий плату за проезд. Твое зеркальное отражение. Впрочем, это не помогает, лишь искажает перспективу. Дома, когда ты возвращаешься вечером и обнаруживаешь неубранные постели, можно по-настоящему испугаться. Вокруг незаметно собираются сны. Отсутствие надежды способно нарушить покой самого воцерковленного католика. Убирать постель лень, все равно скоро ложиться спать. Но если постель не убрать, мысль о том, что ты чего-то не сделал, загоняет в клетку страданий. Смотришь по ящику скучный матч и ожидаешь, что из-за телевизора вот-вот выскочит священник, чтобы исповедовать тебя напоследок. А когда он появится, могу поклясться: он первым делом укажет на неубранную постель. Вина – огромный камень, который не засунешь в катапульту и не отправишь неизвестно куда, ночь проходит тревожно. Возишься под одеялом, которое превращается в тряпку. Вернее, уже превратилось в нее прошлой ночью. В ночной тьме, лежа в постели, думаешь, что понедельник – заговор, который весь мир готовит против тебя. А потом в понедельник текут потоки радости, хотя не все забывается, то и дело возникают тени печальных мыслей. Мыслей о том, что через шесть дней снова придет воскресенье.
Вот так.
Кузен открывает дверь и сразу лукаво предупреждает:
– Сиди в приемной и не шевелись. Придется тебе, приятель, чуток подождать.
Я не отвечаю. Кузен весь взмок. Хотя совсем не жарко. Значит, не зря он так возбужден. С адвокатами по уголовному праву шутки плохи. Воскресный вечер, здесь, дома, он занимается тем, чем на неделе нельзя заниматься в конторе. Я пробираюсь сквозь пыльную завесу, повисшую здесь еще в девятнадцатом столетии, но, войдя в приемную, изуродованную шкафом со старинными книгами – так принято у дорогих адвокатов по уголовным делам, – обнаруживаю, что я не один. Здесь еще четыре животных, каждое килограммов под девяносто. Ноги у меня подрагивают. Детины вылупились на меня и словно пытаются что-то сказать. Выразить жгучими взглядами, что мне дозволено находиться где угодно, но только не здесь. Вот что плохо у нас в Неаполе: даже если ты ничего не натворил, вечно приходится оправдываться.
Тебя произвели на свет, чтобы ты гулял под открытым небом, а тебя вынуждают прятаться. Потому что они тупые и злобные, а кокаин действует на них совсем скверно. Они его употребляют с единственной целью. И в этом противоречие, из-за которого они вступают в конфликт со вселенной. Сегодня вечером их вселенная – я. Это ясно, как джин-тоник.
– Я – кузен Винченцо, – бормочу я еле слышно, слюна закипает между нёбом и языком. Надеюсь, этими словами я снял все проблемы, связанные с недоверием. Куда там. Они решили принести меня в жертву на алтаре пустых разговоров, как понимают их преступники, то есть унизить ближнего. Сегодня вечером ближний – я.
– Тебя не спрашивали, закрой рот и сиди тихо, – резво и вполне вежливо отвечает за всех один из амбалов. Голос у него нежный, как у всякого, кто выкуривает по сто семьдесят сигарет за день. У глаза вертикальный шрам, тянущийся вниз по щеке. По форме шрам напоминает зонтик. У него на роже зонтик, вышитый хирургической ниткой. Всякие я видал рожи, но такую не сразу забудешь. Застрянет в мозгу как воплощение ужаса. Как-то так. Нелегко таскать на лице зонтик, наверняка это порядком раздражает. Каждый день думаешь о своей физиономии. Но ведь это игра, надо проявлять понимание, даже если тебя решили сжить со свету. Поэтому я начинаю строить догадки, которые потом подтвердятся. Небось передо мной охранники какого-нибудь важного члена каморры, который беседует с моим кузеном. Воскресный вечер, кузен принимает его не в конторе, а дома – знаете, почему? Потому что тот не в ладах с законом. Вот такие у меня роятся в голове грязные мысли, пока я усаживаюсь на табурет и закуриваю. Затягиваюсь и выпускаю густое облачко дыма на манускрипт какого-то аббата-францисканца, и вдруг ни с того ни с сего с типичной для южанина злобой один из амбалов приказывает:
– А ну гаси сигарету!
Я поднимаю глаза и вижу, что он тоже курит.
Бьющее через край, словно «Швепс», нахальство – несъедобная штука, если нахал не ты.
М-да, надо подумать.
