А теперь голые факты. Толком не проснувшись, зять слышит отчаянные рыдания супруги. Он мигом вскакивает, как дежурящий в ночную смену пожарный. Босиком, неслышно выскальзывает в коридор.
Он голый и даже без трусов. «Телефункен» анализирует проблему.
Дерьмо лежит на ковре, как трофей, как уродливый, гадкий предмет интерьера. Мгновение – и мой зять залезает в ящик с трусами. Но достает оттуда отнюдь не трусы.
Откопав «Смит и Вессон» не знаю какого калибра, он несется по коридору, как ураган. Как прыгун в длину Карл Льюис, он пролетает над прислонившейся к стене рыдающей женой и над дерьмом. Мягко приземляется у бронированной входной двери, прямо на мягкий джутовый коврик, пумой скачет по лестнице – сжавшиеся от волнения гениталии подпрыгивают в ритм прыжкам. Он беззвучно преодолевает по три ступеньки зараз. Он возбужден, как в день, когда у него родилась дочка. И тут он застигает моего кузена – с мрачным видом, ничего не замечая, тот выходит на улицу, с трудом волоча давящее на простату громадное пузо. Перед зятем в одно мгновение проносятся семьсот шестнадцать вестернов, которые он посмотрел, – единственное развлечение в жизни, состоящей из подвигов и нечеловеческих жертв, – поэтому он не может промазать. Он целится, как Клинт Иствуд. Впрочем, попасть в голень шириной с прогулочный катер нетрудно. Выстрел раздается прямо в лестничной шахте, где такая акустика – я как певец в этих делах разбираюсь, – что звук многократно усиливается, жители всех двенадцати квартир испуганно подпрыгивают на продавленных матрасах. Те, у кого под матрасом сетка, еще некоторое время покачиваются. Кузен медленно опускается на мостовую перед дверью подъезда, как корабли, которые неспешно заваливаются набок посреди глубоких, далеких, неизведанных морей.
Льет дождь. Но кузен его словно не замечает.
Ни стона, ни слова, ни оскорбления, мой кузен сумасшедший, но он прекрасно осознает последствия сумасшедших поступков. Он понимает: после того, что он натворил, пуля – справедливый ответ. Он медленно ложится на мостовую, прямо на булыжники, как усталый кит, житель ночи, как свидетельство экологической катастрофы. Он молчит, единственная слезинка боли мелькает в правом глазу – зажмуренном, превратившемся в щелку. Он начинает плакать, хотя на самом деле плачет уже давно.
Мой зять наблюдает за сценой. Наслаждается зрелищем.
Остальные жильцы, подстегиваемые любопытством, тем временем выползли из квартир и уселись на коврики у дверей, чтобы следить за происходящим. Надо сказать, что они столкнулись с нелегким выбором. То ли глазеть на простреленного толстяка, то ли на негармоничное тело прокурора, у которого из одежды один пистолет. Они выбирают прокурора. Ненасытные, неумные соглядатаи, они не способны смириться с тем, что не на все на свете можно смотреть, хватаются за картинку, как тонущие за обломок корабля.
Мой зять их не разочаровывает. Собранный, сохраняющий трезвость ума и неспешность движений, он поднимается по лестнице, объясняя всем, кого смущает уродство:
– Если бы я оделся, я мог в него не попасть.
Он невозмутим. Логика всегда была его сильной стороной. Нелогичное тело и развило в нем эту скучную, но чрезвычайно полезную умственную способность. В полицию на него не заявят: мой кузен, адвокат по профессии, прекрасно знает, чем кончаются подобные дела. Они окажутся в мутном, липком и сомнительном царстве, поскольку уголовное законодательство еще не определилось в отношении испражняющихся в чужом жилище. Бессмысленное преступление. Редкое и вонючее.
