– Марчелло, так ты мне не поможешь. Если будешь продолжать в том же духе, я уйду, – говорю я, охваченный страхом – чистым, незамутненным, прозрачным страхом.
И тут я совершаю огромную, непростительную ошибку.
Я спрашиваю:
– Сегодня велосипеды катались по крыше?
А он, с обезоруживающей непринужденностью:
– Конечно, они каждый день катаются.
Я сейчас умру. Этот разговор до добра не доведет.
Я умоляю:
– Верно, но ведь их слышно днем, а не вечером?
Марчелло не сдается и старательно уточняет:
– Нет-нет, иногда и вечером слышно.
Язык у меня еле ворочается. Голос звучит так, будто я только что пережил сердечный приступ:
– А сегодня?
Марчелло, неумолимо:
– Да, вроде были.
Я ставлю ультиматум:
– Марчелло, я умираю от страха, давай включим свет.
Не на того напал. Марчелло говорит ангельским голосом:
– Конечно, включай. Ты лампочку захватил?
– В каком смысле?
В том, что баронесса вывернула все лампочки, чтобы служанки их тайком не включали.
Минута трезвых размышлений, и я обещаю себе: сегодня я задушу баронессу, а завтра Димитрия. Серьезно, шутки кончены.
Тем временем поднявшаяся из-за солнечного удара температура спадает.
Наконец мы приходим в мрачную библиотеку. Вокруг шкафы из темного дерева с огромными темными книгами. Не комната, а гроб площадью семьдесят квадратных метров. На полу драгоценная черно-белая плитка, уложенная в шахматном порядке. Но при таком свете даже белые плитки кажутся черными. Похоже на мавзолей.
Мы с Марчелло замираем посреди комнаты, словно лодки без компаса, как вдруг до наших ушей доносится свист – теперь я знаю, что чувствует человек перед инфарктом.
Он пролетает совсем близко, стремительно, как орел. Попугай. По глухому шуму понятно: стукнулся об оконное стекло.
Тишина.
Долгая тишина.
Мрачная тишина.
Я говорю с оптимизмом:
– Наверняка сдох. Слышал, какой удар?
Марчелло отвечает с пессимизмом:
– Не уверен.
Вы сами знаете: в этой жизни пессимисты всегда правы, а оптимисты нет.
Он не сдох. И вообще это не попугай.
Это то, с чем я не пожелал бы встретиться не только Димитрию, но и Муссолини, будь он еще жив.
Потому что это летучая мышь. Дикая. Обезумевшая.
Радар у мыши сломался, она ведет себя странно: ей повсюду чудятся стены и прочие препятствия, звоночек в мозгу звонит каждые полсекунды. Эта зверюга вновь начинает летать и биться обо все, что ни встретит, пока мы с Марчелло буквально умираем от страха. Мы одновременно присаживаемся, словно соревнуясь, кто первым займет биде. Но, даже скрючившись, мы чуем неминуемую опасность. В итоге, забыв о приличиях, мы буквально распластываемся на полу. При этом Марчелло совершает ошибку, из-за которой я чуть не рыдаю.
Он выпускает из рук канделябр, две оставшиеся свечки гаснут.
Вокруг полный мрак. А эта проклятая тварь все носится вокруг нас, как сатана. Черт, как теперь быть? Ведь нас никто не спасет. Тут не поможет даже привидение на велосипеде.
– Что будем делать? – стенаю я, стоя одной ногой в могиле.
В темноте Марчелло отвечает фразой, которая станет одной из немногих наших крылатых и нескабрезных фраз:
– Дождемся, пока она сдохнет от старости.
Не смешно.
Однако у летучей мыши другие планы, умирать от старости она не собирается. Она выбирает иную тактику. Резко пикирует и оказывается прямо у меня в волосах. Запутывается. Не может выбраться. И я не знаю, как из этого выбраться. Мне до того страшно, что я вот-вот впаду в кому. Я в отчаянии, словно укушенный тарантулом. Теперь я по-настоящему плачу. Прожитая короткая жизнь проносится перед глазами, завершаясь прекрасным образом голой красавицы на Вентотене. Потом я умираю. То есть не умираю, а теряю сознание.
И тут все встает на свои места. Не зря люди становятся мажордомами. Мажордомом может быть тот, кто способен решить кучу маленьких и больших проблем. Придя в себя, я возвращаюсь к нормальной жизни. Лежа на полу, я вижу, что Марчелло сидит по-турецки. В свете канделябра, в котором он каким-то образом зажег свечки. Сидит и плачет. Я растерян. Он плачет, как ребенок, и смотрит себе в ладони. Я тоже смотрю ему в ладони. Там лежит летучая мышь. Дохлая. Марчелло говорит полным сострадания голосом:
– Тони, тебе ее не жалко?
– Очень жалко, – говорю я, чувствуя, как счастье разливается по всему телу.
Мы поднимаемся и идем в кухню, чтобы выкинуть труп мыши в мусорный бак, как вдруг, словно с того света, гремит баритон:
– Милый! – с долгим-предолгим «и».
Марчелло смотрит на меня и говорит с видом профессионала:
– Баронесса желает тебя отблагодарить. Иди. Держи канделябр, а я пошел спать.
Мгновение – и он исчезает. Я один. В застывшей тишине дома, похожего на музей с египетскими саркофагами. Хочется умереть, а еще лучше – вернуться домой. Но тогда я был молод, надо мной еще довлело хорошее воспитание. Лишь позднее я открою, что невоспитанность как стиль жизни дает массу преимуществ. А пока придется пойти к баронессе, которая заперлась в спальне. Разумеется, это самая дальняя комната. Я прохожу все величественные покои. Их так много, что я совершаю целое путешествие. Не зря дети баронессы катались по дому на велосипеде.
