Вне себя от страха, наконец-то я добираюсь до спальни.
– Заходи, – говорит баронесса.
Я немного успокаиваюсь. Еще один живой человек. Вхожу. Ставлю на трюмо канделябр – единственный источник света.
– Присаживайся на постель, – говорит баронесса, торжественно возлежащая в самом центре, под балдахином. Баронесса закрыта по пояс одеялом, на ней теплая коричневая ночная рубашка, выражение лица загадочное.
Я сажусь с краешку со скорбной физиономией, как у агента похоронной службы.
– Ну что, поймали? – спрашивает она.
– В конце все-таки поймали, – говорю я.
– В конце? Да мы только начали, – говорит она.
Ничего не понимаю. Открываю рот, чтобы попросить объяснений, но баронесса опережает меня грозным вопросом:
– Каштаны принес?
Ты смотри, что в голове у этой прохиндейки. Мы чуть не умерли во время сафари, а она спокойненько ждала себе каштанов в сахаре. Пытаясь быть дипломатичным, я говорю:
– Магазины закрыты.
Баронесса не верит. Чревоугодие мешает работе мозга. Она не соображает, что важно, а что нет.
Затем, с капризным смирением, ласково говорит:
– «Гамбринус» работает допоздна. У них всегда есть каштаны.
Я стараюсь не выдать раздражения:
– Времени не было. Надо было поймать попугая.
– Ах, ну да, – соглашается она.
А потом неожиданно меняет тему:
– Возьми с комода щетку!
Я выполняю ее просьбу. Подхожу к баронессе. Щетку она не забирает. Усаживается на кровати. Поднимает руки и распускает волосы – я никогда не видел их распущенными. Оказывается, у нее длинные гладкие волосы, до самой попы. Это открытие вызывает у меня удивление, смешанное с восхищением. Так всегда бывает, когда давно знакомые люди, привыкшие держать дистанцию, неожиданно сближаются. Баронесса улыбается, показывая ровные зубы, и приказывает:
– Причеши меня!
У меня подрагивают ляжки – отнюдь не от страха.
Обхожу вокруг кровати. Усаживаюсь за спиной баронессы. Она склоняется вперед, подставляя мне волосы. Под ночной рубашкой видны пышные груди. Баронесса еще немного наклонилась вперед, груди легли на живот. Теперь и не разобрать, где живот, а где грудь. Округлое прижато к округлому.
Мой член по твердости и форме приближается к молотку. За секунду.
Я неловко начинаю причесывать это море волос. Утыкаюсь бедром в копчик баронессы. Расчесываю, расчесываю – так, что болит рука. Будто гимнастику делаю.
Она ничего не говорит. Ничего не делает. Ни к чему меня не подталкивает. Ни в каком направлении.
Мозг бешено работает. Порождая все возможные мысли на свете и одновременно противоположные им мысли. Я грежу о сексе, чтобы потом, спустя мгновение, себя осадить. Говорю себе: ты с ума сошел, ты бредишь, у тебя больная фантазия, неужели ты думаешь, что баронесса… знатная дама… женщина под шестьдесят, мать, бабушка, интеллектуалка, известная своей репутацией в самой Вене, о чем ты, Тони Пагода?
В общем, я возвращаюсь на землю и пытаюсь убедить самого себя, что баронессе просто захотелось, чтобы кто-нибудь ее причесал.
Так и есть. Она довольна, говорит ровным голосом:
– Молодец, спасибо, милый, хватит, хватит.
Ну вот. Я встаю. Кладу расческу на комод, думая об одном: теперь придется проделать обратно весь путь в полной темноте. Утешаю себя тем, что на сей раз я не пойду, а побегу, как вдруг баронесса прерывает мои размышления:
– А теперь, Тони, снова возьми щетку и причеши меня там, в середине.
Я гляжу на нее с тем же изумлением, с которым всякий человек, не разбирающийся в машинах, пялится на сломавшийся мотор. Как на загадку. Загадку в чистом виде. Где это – в середине? Может, я что-то не разглядел у нее на голове? Лучше уточнить:
– Баронесса, что вы подразумеваете под серединой?
Она смотрит на меня и как будто улыбается. Откидывается на спинку кровати. Медленно, не суетясь, тянет вверх подол ночной рубашки. Раздвигает толстые ляжки. Она без трусов. В середине я вижу огромную черную воронку – царство мрака, как и ее библиотека. Между ног у баронессы темная клоака. И одновременно я понимаю, что из ее нутра пахнет как на Понцианских островах. Этот запах ни с чем не спутаешь. Тут баронесса пальцем, отягощенным огромным бриллиантом, который подарил ей на серебряную свадьбу муж, указывает мне на темную пропасть и без лишних слов, не ходя вокруг да около, говорит:
– Середина здесь.
Бог существует.
И он обо мне вспомнил.
Молоток пульсирует. Держит ритм. Четыре четверти. Бьется, как сердце.
Внезапно я обнаруживаю, что способен сохранять хладнокровие – потом мне это не раз поможет в постели. Потому что как ни в чем не бывало, не поддаваясь эмоциям, я беру с комода щетку, устраиваюсь у баронессы между ног и с прилежанием ремесленника начинаю расчесывать налево и направо длинные волосы, похожие на спагетти с чернилами каракатицы.
Я чувствую, что доставляю ей наслаждение. Баронесса издает звуки, похожие на те, которые издавала, когда ее выворачивало на пароходе, но только не такие громкие.
Разумеется, я все это только воображаю, ведь нам с Димитрием никто не объяснил, как доставить удовольствие женщине.
