– Я – намного опаснее.
Я вам соврал. Обещал, что больше не буду этого говорить, но повторю еще раз: я хочу жениться на Альберто Ратто.
Сказать «бар» будет преувеличением. Неточностью. Кирпичные стены со штукатуркой, без дверей. Место, где собираются обитатели самой нищей и страшной фа-велы Манауса. На полу – ковер из тараканов, крупных и куда более многочисленных, чем те, с которыми тусуюсь я. Здесь они бездельничают – нищие, неприглядные, как местные жители. Бродят посреди остатков того, что некогда было полом. Испражняются среди осколков уродливой плитки. Разномастной плитки.
Старый холодильник для мороженого больше не работает, мороженого в нем нет. Зато там возлежит тощая, костлявая свинья, неспособная издать ни звука. Еле живая.
Все остальное – грязные остатки былой роскоши. Ножки столика лучше не трогать руками, а то прилипнут. От столешницы осталось две трети. В углу какает голый малыш, тараканы расступаются и отходят. Хозяин бара – мужчина лет шестидесяти, развалился за стойкой, подперев рукой огромную голову. У него что-то с веками: по сравнению с лицом они громадные. Он почти ничего не видит. Но все равно пытается смотреть кое-как прилаженный в углу телевизор, по которому показывают викторину. Экран пересекают беспорядочные линии, в центре – дырка от пули. Похоже на площадь, от которой отходят улицы. Видно плохо. Но можно догадаться, что идет викторина. У хозяина под мышкой блестящая кобура, в ней новый пистолет, на который у него нет разрешения. Он устал, ему ничего не хочется. Нас он не удостаивает даже взглядом.
Мы – это я, Белла и Шуман. Неподвижно сидящие за столиком. Перед тремя бутылками паленой пепси-колы, которую мы не пьем. Боимся.
Стоит смрад, разнообразная вонь соединяется в жуткую смесь, нечем дышать.
Нищета бывает куда страшнее, чем в самом лучшем черно-белом фоторепортаже.
Нищета не знает предела, она опускается все ниже и ниже.
Альберто не с нами. Он, как всегда, делает где-то неподалеку свои дела. Шуман даже здесь ведет себя подчеркнуто строго, словно он таким уродился. Белле не страшно. Но ее красота, природное благородство просто-напросто не вяжутся со всем, что нас окружает. Входят два типа лет тридцати. В руках у них автомат и женская сумочка, которую они наверняка только что украли. Шуман сжимает в руке трость из слоновой кости. На всякий случай. Один из парней замечает Беллу. Она старается на него не смотреть. Я дрожу. Но спустя несколько секунд он, словно смутившись, отводит глаза. Словно он ее внезапно узнал. Другой роется в сумочке. Достает визитку с номером телефона, автобусный билетик, сломанный карандаш для глаз. Засовывает все в карман штанов. Ищет кошелек хозяйки. Нету. Он обокрал такую же нищую. Он что-то бормочет. Что – не разобрать.
Вокруг царит величественное молчание. Слышен только далекий храп. Фавела спит. В подобиях хижин без окон и дверей, где нашли приют изнемогшие. Про́-клятые.
Уже очень поздно.
Шуман голоден. Но он не признается в этом даже под дулом автомата. Он боится меню. И качества пищи.
Появляется Ратто. Сосредоточенный. Стремительный.
Он спрашивает:
– Заказали напитки?
Мы все киваем, хотя напитки так и стоят нетронутыми. Ратто оставляет на стойке несколько монет. Хозяин их не берет. Отказывается. Не надо ему платить. Почему – непонятно.
Здесь все общаются на тайном языке. Которого мы с Шуманом не понимаем.
А потом Альберто нам говорит:
– Пошли погуляем!
Мы встаем. Еле-еле. На нас давит груз убогой смерти, которой здесь пропахло все.
Двое парней – это очевидно – стараются не встречаться с Ратто глазами.
Царит новая, серьезная атмосфера. Никаких выкрутасов. Шутить не хочется. А может, шутки здесь запрещены.
Мы выходим во тьму.
Бредем по кочкам из грязи и тараканов.
Белые туфли Шумана испачканы чем-то темным, но он не возмущается.
Мы в вечерних костюмах.
Идем по подобию переулка.
Стыдливо заглядывая в жилища без окон и дверей.
Очень жарко.
В какой-то лачуге, на жалком подобии койки, лежат две совершенно голые, больные проститутки.
В другом месте мы видим мать, убаюкивающую терзаемого лихорадкой ребенка: она прикладывает ему к лобику влажную грязную тряпку.
Опять тараканы.
Обитатели хижин с громким звуком портят воздух.
Никто ничего не говорит. Никто не смеется. Никто на нас не реагирует.
Мы просто идем.
Медленно, но не как на прогулке. Мы видим, что в домах многие спят.
Лежа на соломенных тюфяках, как пленные, как беженцы, как выжившие.
Шуман думает об Освенциме. О Маутхаузене.
Жуткий смрад.
Повторяю: уже очень поздно. Почти рассвет.
Проходит мул. Одинокий. Хромая. Одна нога короче других.
Выбираемся на нечто напоминающее перекресток.
Чуть шире соседних переулков.
Мы не говорим друг другу ни слова.
Светает. Теперь видно лучше.
Появляются четыре женщины.
Три молодые, одна старуха.
Молча, глядя в пустоту, они проходят перекресток. Неся небольшую прямоугольную коробку, сколоченную из разномастных кусков ДСП.
Коробка без крышки.
Внутри новорожденный. Голенький, мертвый.
Вот где она проходит, линия между жизнью и смертью.
