— Хаты, говорят, на новом-то месте стоят рядышком, впритык одна к другой. Как солдаты по команде — навытяжку, в линеечку… После нашего-то приволья — да в тесноту, в скученность. Соседи небось все перессорятся, а то как же: там курица на грядку забрела, там гусыня. А потом вишня разрастется, свесит ветки через плетень… Языкатых хлебом не корми!.. Заберут люди все свое, и скотину, и сено, хаты разберут кто захочет, все возьмут, перевезут — три версты не велика важность, — а чего-то все-таки не возьмут. Чего человек не в силах с собой унести, того-то как раз и не возьмут… Его и в десять приемов не увезешь… И за всю жизнь тоже, потому что его взять никак невозможно. Нельзя его взять руками, как, положим, сено или деньги. Берут его душою. И берут по капельке, так что, если и захочешь, не увидишь, когда его взяли, и как, и посколечку. Тайно берут… И так, чтобы хватило на все поколения, что до нас жили и после нас будут жить. Оно и у предков было. Вот этого-то как раз и не возьмут люди. Оно вроде бы ничье и всехнее… Ты не скажешь, Данило, как это называется?
Данило молчал. Он и в самом деле не знал, что имеет в виду кривая Марфа и как это называется — то, чего не могут взять с собой мокловодовские и, вероятно, вообще все приднепровские переселенцы. Ему было стыдно перед старой женщиной, но что поделаешь — сам он почему-то не чувствовал ничего подобного, не знал, чего бы он не в силах был взять с собой. Ну, конечно, не возьмешь плавней, трав. Не возьмешь Качалы с деревьями, кладбища, на котором похоронены и отец, и дед, и бабуся. Птиц тоже не возьмешь… Целые тучи птиц полетят искать другие плавни, другие острова, ведь Журавлинцы лежат посреди степи, там пока нет деревьев, нет тени. Уйдут под воду тропинки и дороги, сольются с нею пот и кровь тех, кто не жалел себя ни в работе, ни в сражениях с врагами, — так в конце концов… и должно быть. Без потерь не бывает обновления, а без обновления невозможно движение вперед…
Но все это Данило постеснялся сказать Марфе: слишком стара она для таких слов, они могут показаться ей непонятными.
— Душа моя знает, как называется то, что нельзя взять, — ведет свое Марфа. — Только голос чужой души невнятен, всуе его не услышать… А то, что нельзя взять с собой, берегут люди, ой как берегут! Как свою жизнь! Без Мокловодов жизнь не кончится, так сказано и в святом писании: весь мир будет испещрен проводами, повсюду загорятся яркие огни и люди от них просветлеют… А когда все земные жители покончат с грехами, очистятся от скверны (да сотворится это хоть завтра!), будет основана новая эра на семь тысяч лет… Слышишь, Данило? Мне один человек по секрету сказал (да какой там секрет — Тимоха из Жовнина, ты только не говори ему), что за границей не то вытравляют, не то как-то отнимают у человека память. Чтобы не было лишней. А ты другую наживай… То-то заботы людям!.. Демид вот разбирал свою хату, — хотел деньги за нее получить, да упал наземь вместе со стропилом. Сотрясение мозга. Теперь у него в голове все смешалось… Раньше думал — нынче не думается. Помнил — ныне не хочется и вспоминать… Не стало у человека ни мыслей, ни памяти. Легко Демиду… Лишние-то мысли вредны. Перебрался в Журавлинцы — там, говорят, маленько отпустило… Человек ко всему привыкает. Он и на льдине обживется, и на камне устроится. А переселяться, что там ни говори, никому неохота — страшно! Даже от слова этого — «переселение» — озноб пробирает. Той минуты страшишься, когда в последний раз пойдешь со своего двора… Крестьянин где хочешь душой прирастет, было бы к чему. Попробуй покинуть то место, куда ты корнями врос… покинуть родные могилы… Попробуй!.. Не пробовал, ну и не говори… Оно, правда, не у всякого так-то… Взять, к примеру, мою Людку. Сколько ни зову, сколько ни передаю через добрых людей: «Приезжай попрощаться, каменюка ты бесчувственная…» — не едет. «Чего я там не видела? В кизяках копаться? Грязь месить? Ослепнешь и оглохнешь в ваших Мокловодах. Тьфу на ваш хутор!..» Вот и весь разговор, и не дождешься от нее ничего другого. Свихнулась девка, будто и не моя кровь… Вы, молодые, теперь все одинаковы. Вам не было так трудно, как нам. Не очень-то гнули спину, а всего вдоволь — и поесть, и попить. Как сыр в масле… А коли все имеется, не хочется делом заниматься, хочется только утехи от жизни получать.
— На нас машины работают, бабуся.
