Она срезала на ходу охапку травы, подхватила ее под мышку и пошла к печи. А я неторопливо зашагал навстречу подводе, размышляя над Олениным этнографическим методом. Получалось, какую песню ни возьми — «все наши и все хорошие». Но так получалось только до тех пор, пока я не сравнил песню «Ой надвигалась да черная туча» с моим отцом. Выразительно двигаются его рыжеватые, от природы нависшие над глазами брови. Шевелятся толстые темно-красные губы, и льется голос, немного, пожалуй, грустный, но не печальный — ведь и отец никогда не предавался печали. Едва угадываемые подголоски как бы сдерживают порыв грусти, как бы подкрашивают розовым светом сумеречный тон основной мелодии — это характерное для отца настроение, так он воспринимал жизнь. А ритмом своим песня напоминала его походку: шаг широкий, размашистый, не крадущийся, а такой, словно отец весь устремлен вперед, хотя, правда, при ходьбе он постоянно морщился («Кто пьет, тот кривеет, кому не дают, тот глазеет») — так донимали его мозоли: нога в подъеме высокая, оттого мякушки под пальцами («Я, сами видите, какой человек — мякушка, мягкосердечный; где бы что ни случилось, беда, горе какое, все мне покою не дает») — ну словом, мягкие подушечки под пальцами и пятки сильно натирал, иной раз до водяных мозолей, до кровавых ссадин.
Это я все об отце.
Зазвучало, как жалоба: «На запад солнышко склонилось, упали тени на поля», и перед глазами возникла Гафия, женщина, похожая на тень, на вечернюю тень ее в ранней молодости соблазнили, она — мать-одиночка, и свет ей не мил, возненавидела всех-всех людей. Бывает, и солнце навевает грусть…
Васило встретил меня приветливо и так, точно мы сегодня уже виделись, да не успели закончить разговор; заговорил с явным удовольствием:
— В хате ни горсточки муки. А ветер с самого утра добрый, дай, думаю, заодно и на мельницу махну, смелю хоть мешок зерна. У Нигонида, сказывали, один дядько с того берега так здорово бороздки в камнях наковал, что, коли догадаешься, прежде чем молоть, слегка увлажнить пшеницу, не нужна и вальцовка. Ну подъехал я, а на мельнице, на дверях табличка: «Этот старинный объект, — так прямо по железу и написано, — строго охраняется государством и не подлежит ни разрушению, ни какому бы то ни было использованию…» Придется воротиться назад с мешком и с глиною…
Волы попаслись, мы поехали дальше.
— Олена вчера была у нас, ночевала. Кажется, у Станиславы хату мазала, то ли еще что… На своем месте в чулане ложиться не захотела: лучше, говорит, на вашей телеге сена настелю — до чего же мягко спать. А что, спрашиваю, такая невеселая — устала или, может, взгрустнулось? Молчит, мнется. Ну, я добиваться не стал. Только, говорю, гляди не поддавайся, ежели на твоей стороне правда… Опять же молчит… Мяты принесла — хватит трижды пол застелить. Где-то в плавнях набрела на нее: и кудрявая, и холодная, и водяная, и полевая, и мелкая «собачья» — всякая, и вся, говорит, росла в одном овражке близ лимана. Наверное, водой нанесло. А среди мяты — дикий шафран, дочкам моим в косы вплетать… Для Олены нет цветка лучше, чем дикий шафран: стройный, как она сама, прозрачный, как вода, и огненно-желтый, почти красный.
Ну, что же вы встали?.. Гей, быки! Поставим Станиславе новую хату («У нашей да вдовушки на семь окон хата»)… Не переживай, Валерий: клянусь, что сдержу слово, передам Олене низкий поклон от тебя. А ты заходи к нам, заходи… Мне с тобой легко («Ой, пойдем-ка мы сюда — уходить не хочется!»).
Плавни цвели вовсю, буйно разрастались, быстро, как никогда прежде, покрывались густой зеленью, с каждым днем становились все красивее, радуя людей и одновременно вызывая чувство грусти оттого, что красота эта так недолговечна. Особенно нетерпеливые хуторяне по утрам уже отбивали косы, обходили только им известные углы и закоулки, приглядывались — не вымокла ли трава, не поредела ли. Сула в половодье снесла всю муть и теперь, то вытягиваясь в нитку, то изгибаясь крутым коленом, до краев полная текучей воды, струилась чистая-чистая, спешила к Днепру, как хорошая дочь спешит на зов отца. И опять сидели на гнездах аисты. И красовалась подернутая сизым дымком колосистая рожь.
Так повторялось из года в год, и из года в год Мокловоды приспосабливались к переменам в природе, обращая их себе на пользу. Все тут знали безо всяких сторонних предостережений, что раз в семь лет Днепр и Сула заливают плавни — потоп, да и только, многие хаты стоят в воде чуть ли не по самые крыши. Вода спадает лишь в конце мая, огороды приходится обрабатывать на троицу, но зато картофель в такие годы растет так быстро, так стремительно, что трескается земля под кустами, поэтому копают его в обычный срок. И работают люди как обычно, словно ничего особенного не произошло, — заведенным порядком, сноровисто, обдуманно.
