И мокловодовцы откладывали важные, не терпящие отлагательства дела, встречали и потчевали званых гостей. То в той, то в другой хате, а иногда и во дворе, где-нибудь под грушей или в саду, собиралась уйма народу — ни дать ни взять свадьба. Гуляли с музыкой, вспоминали былое, пели прощальные песни, плакали да и расходились, согласившись в конце концов, что не только свету, что в окошке, не в одних Мокловодах люди живут, ну и мы обживемся, привыкнем, главное — держаться друг за дружку, не разбрестись по земле, не уехать на чужую сторону.
Кривой Марфе тоже повезло: на этой неделе и к ней гости за гостями. Званые и незваные. Сначала приехала Люда из Кременчуга («Людка из города», — подсмеивались соседские парни, а слова эти возьми да и прилипни, так ее и зовут). Люда озабочена, однако настроение — лучше не бывает. «А ведь раньше плевалась: дескать, и такой наш хутор, и сякой, яма, да и только», — втихомолку радовалась Марфа случаю оправдать перед бабами, как только они снова соберутся на «сходку», тогдашнее дочкино высокомерие. Думали, Людка чурается матери, а она, видите, приехала, да еще и с гостинцами.
А на самом деле Людку привело из города не что иное, как желание сообщить всем недругам и насмешникам, что она, та, которую в Мокловодах, почитай, ни во что не ставили, в Кременчуге выходит замуж. Не за холостого парня, правда, ведь она и сама девка не первой свежести, но выходит. Павлушко́ (с ударением на «о») — разведенный, однако на детей вроде бы не платит («Их у него с нею не было, оттого и развелся»). Старше на девять лет, «пьяным за всю неделю ни разу не видела», «зарплату, говорит, будешь получать ты, Людка», родом из наших мест. Хочет сегодня же приехать на сговор и чтобы «увидеть вас, мама, а меня посватать по закону, по обычаю».
Вот почему Люда, едва переступив порог, едва успев поздороваться, швырнула сумку на лавку и бросилась искать материну сборчатую юбку, чтобы надеть ее поверх своей праздничной. Притащила глиняные горшки, щетки, тряпки — закипела в хате работа, запахло разведенной белой городищенской глиной, ударил в нос нафталин — это Марфа вытащила из сундука домотканые половики, чтобы застелить ими припечек и лавку: от праздника до праздника лавка стояла ничем не покрытая, а была длинная, начиналась в переднем углу, заканчивалась у посудного шкафчика. Нынче вечером приедут Павлушко́ с Васьком, сыном дядька Веремея, электриком с ГЭС, так уж надо встретить как подобает, выложить все лучшее, что есть в хате.
Соседи не спускали глаз с Марфиного двора, сперва один, потом другой, третий — словом, все узнали, в чем дело, и теперь боялись пропустить малейшую подробность, имеющую отношение к этой немаловажной для хутора новости — к Людкиному замужеству. Изумлялись ее проворности и энергии: это ж не пустяки — так быстро побелить хату снаружи, сгрести граблями весь сор, сложить у хлева все, что раскидано по двору, при этом успевая наставлять старую Марфу, как следует культурно обходиться с Павлушком: ведь он такой чувствительный!.. Обещал забрать их обеих на ГЭС, как только устроится там шофером либо экспедитором, а если повезет — весовщиком на станции («Его отец Ливон — токовым в ялинском колхозе»). Квартиру Павлушко сейчас получать не желает, поживет в бараке для холостяков, пока они не сойдутся с Людой законным порядком. Перед Октябрьскими будут сдавать новые дома с украшенными резьбой лоджиями… «На высоком обрыве эти дома, поглядишь — ширь безоглядная… вот это квартира!.. Светлица, две спальни, ванная, туалет… Красота неописуемая! Поживем и мы, как люди живут. Осенью, говорит, обеих заберет… Квартиру вырвет, кровь из носа — вырвет…»
— Вырвет, дочка, вырвет… помогай ему бог… И в чулане можно переспать, коли приедет; вчера, правда, я пустила туда ночлежника. Ты бы поглядела — может, он уж встал. Худющий, кожа да кости. Мы с ним долго разговаривали. Как завели с вечера, а ночи-то нынче с гулькин нос… Обходительный мужчина. Вычислил по дням, когда будет Петр, а когда Антоний… Ты помнишь, как при фашистах плавни наши горели? Мне это в память врезалось. Мы тогда как раз прибились к этой хате, спасались от лиходеев. Так здесь и остались — дай бог здоровья добрым людям за приют. Этот человек, ночлежник-то, — наш, мокловодовский. Мы их хату заняли… А отца у него, говорит, убили. Где-то на чужих фронтах, путем-то не знаю где… Люди про него всякое болтают… Что будто… был он в одной упряжке с теми немецкими дьяволами, господи прости… Я к таким людям, ей-ей, страх немилосердна. Было и у меня с Савкой, как вот у тебя с Павлушком, только еще хуже…
