А в эту весну на огороды выходили недружно и не все: как только на хутор приехала оценочная комиссия и принялась составлять акт насчет сноса построек, а заодно определять положенные за них денежные суммы, стало ясно, что слухи о выселении ходили не зря. Кто похитрее да посообразительнее махнули подальше от Мокловодов. Но самые первые из них, те, которые по старой памяти устремились на плодородные земли Таврии, скоро побросали тамошние кирпичные домики, оставили все, — как говорится, и печеное и вареное, — потому что воды в тех краях кот наплакал, ее привозят в бочках, издалека. Сильно поиздержавшись, в унынии прибились они снова домой. Просились к соседям, а случалось, и без спроса занимали чужие чуланы и сараи — свои-то хаты развалили, и вместе с односельчанами каждый день ходили в Журавлинцы — строиться. Опять вскапывали заросшие было сорняками огороды, жгли бурьян, урывками, когда выдавался свободный час, сыпали в землю семена — у кого что было. Все жили на два двора: тут возились на грядах, заготавливали на зиму для скота сено, — быть может, в последний раз, а там не вылезали из замеса, клали стены из самана либо отливали из глины, обмазывали как положено. Хаты — с риштовкой, сараи — без нее.
Те Мокловоды и не те. Все вроде бы на месте, кроме Веток — дальнего конца, что у самого устья Сулы, да все не так, как было. Торопятся Мокловоды, дергаются, кидаются из стороны в сторону, как заблудившиеся волы, ищут верную дорогу. Постоянно жили теперь на хуторе только совсем уж ветхие старики, по большей части вдовы и калеки. Они не щадя сил ухаживали за ребятишками, кое-как приглядывали за старыми усадьбами, закрывали на ночь калитки и ворота, запирали при помощи железных болтов ставни, если молодые хозяева не являлись ночевать, и, не зажигая света, ложились спать. А до того как лечь, бродили вокруг хат, выгоняли из-под лопухов притаившихся там уток с их выводками, доили с внуками коров, отвязывали телят, вели их домой и при этом бранили на чем свет стоит, потому что телята брыкались и упирались, как дети. И если казалось, что уже все переделано, как тому и положено быть у хороших хозяев, бабуся наконец позволяла себе сесть и начинала перебирать в памяти: не забыла ли завязать на веревочку дверь в сарае, задвинула ли засов в сенях. Чего только, бывало, не передумает, пока не начнет дремать.
А чаще всего старики сходились у кого-нибудь в хате — на людях-то не так тоскливо, — рассаживались кто где и, перебрав устаревшие новости, часами говорили все об одном и том же, о главном: что да как будет, когда их не станет. При случае кивали в сторону островов, где по вечерам ярко вспыхивало привозное электричество, вызывая добрые и недобрые толки. Чуть подальше электрических огней, вниз по Днепру, на правом его высоком берегу, где словно бы висело над рекой бедное с виду, старинное большое село Табурище, день и ночь гудела от моторов земля — строили ГЭС, вели-насыпали длиннющую, в десять верст, широкую и высокую плотину. Со временем она преградит течение рек, вода, как потом станет известно, зальет двести двадцать пять тысяч гектаров плавней и пашни. Над Мокловодами и над десятками других таких же древних поселений толща воды будет, наверное, не ниже луковского осокоря — он еще стоит, и верхушку его видно далеко-далеко, со всех четырех сторон света, откуда бы ты ни шагал по песчаной дороге к своему родному хутору. И тем, кто в недалеком будущем будет плыть тут на лодке или мчаться стрелой на крылатом «метеоре», и в голову не придет, что когда-то здесь жили люди, росли травы и деревья, пели птицы…
— Переселяемся, — коротко извещали мокловодовцы разбросанных по всей стране знакомых и родственников, а кое-кто, наиболее дальновидный, писал о том даже своим постоянным «курортникам из города», тем, кто летом наезжал сюда один или со всей семьей, чтобы отдохнуть на лоне природы, пожить, истратив совсем немного денег, в этом укромном и красивом уголке, насладиться земным привольем… Многие откликались, навещали родительский либо дедовский очаг, чтобы попрощаться с ним или увезти с разрушаемого кладбища останки близкого человека, а то и просто убедиться своими глазами, что пришел конец тому миру, который они знали сыздавна. Были и такие, кто мчался на хутор с одной-единственной целью — заявить наследственное право на хату. Правда, нередко выяснялось, что «хозяева» и узнать-то эту хату не могут, но тем не менее, раздобыв акт переселенца, они получали по нему от государства денежное возмещение и льготу на приобретение строительных материалов.
