— Ты знал? — задыхаясь, Крестовская схватилась за сердце, готовое выпрыгнуть из груди.
— Знал. Были данные разведки. Наши разведчики называли разные даты начала войны. В том числе и 21 июня. Тот резидент, за которым я охотился, тоже называл эту дату — 21 июня 1941 года. Вернее, ночь с 21-го на 22-е.
— Но почему на это никто не отреагировал? — не выдержала Зина. — Почему немцы бомбили наши города, почему они подошли так близко?
Бершадов резко вскочил из-за стола, подошел к ней, больно схватил ее за руку и прошипел:
— Молчи! Молчи, если тебе дорога жизнь! Нельзя так говорить!
— Но если были бомбежки… И Киев… Совсем близко… значит, армия не готова? Значит, скоро они будут здесь, в Одессе, да?
— Я не знаю, — Бершадов выпустил ее руку и вздохнул: — Я тебя очень прошу… Молчи! — повторил он.
— Что теперь будет? — От одной только мысли о том, что враг придет в Одессу, глаза Крестовской наполнились слезами.
— Будем воевать. И нам, чекистам, придется хуже всего. Нам придется справляться с паникой, той диверсионной работой, которую враг вел глубоко в тылу.
— Я понимаю, — тихо сказала она.
— С завтрашнего дня начнется призыв, мобилизация. Мужчины пойдут на фронт.
— А ты? — Сердце Зины чуть не остановилось.
— Я буду там, куда меня отправят, где я буду нужнее всего. За Родину я положу свою жизнь.
Она плохо соображала, что делает. Резко, стремительно подбежала к Бершадову и крепко обняла его. Обняла так, словно хотела вобрать в себя — или раствориться в нем. Он стиснул ее в объятиях с такой же силой и так же неожиданно и резко припал к ее губам. У Зины закружилась голова. В ее жизни ничего не было, равного этому поцелую. Он буквально выбил всю почву из-под ее ног. Казалось, они не целуют друг друга, а выпивают всю кровь, всю жажду жизни, но словно приникая при этом к животворящему источнику, к дыханию друг друга…
В голове Зины мелькнула мысль: каким бы огромным, всеобъемлющим могло бы быть это счастье, если бы… если бы…
Когда, наконец, они выпустили друг друга, из глаз Зины хлынули слезы, и она уже не могла их сдержать.
— Я тоже тебя люблю, — спокойно сказал Бершадов, как будто ничего не произошло, и, обойдя Зину, сел за стол. — Очень сильно люблю. Но об этом мы поговорим потом.
— Когда потом? — сквозь слезы прошептала она.
— После победы, — ответил он.
— Пошлость! — выкрикнула Зина, уже не держа себя в руках. — Какая же эта пошлость, твои пропагандистские лозунги! Где победа — а где мы? При чем тут это?
— Успокойся, — так же спокойно и ровно сказал Бершадов. — Наступает очень тяжелое время. Просто будь рядом…
Крестовская была в управлении до конца дня. Ходили разные разговоры — о том, что большинство сотрудников НКВД отправят на фронт, тот, кто захочет, сможет уехать в эвакуацию.
Зина даже не представляла себе такое страшное слово — эвакуация. Никуда она не уедет без Бершадова, это уже абсолютно точно. Куда он — туда пойдет и она.
Вечером она медленно шла домой по притихшему, молчаливому городу. И не могла не обратить внимание на здание на углу улиц Петра Великого и Садовой, где располагалось Германское консульство. С балкона второго этажа всегда свешивалось огромное фашистское знамя со свастикой. Как и многих людей, ее страшно раздражало это знамя, но приходилось терпеть. А теперь знамени больше не было, этим вечером его убрали. А само здание, стоящее теперь без всяких опознавательных знаков, выглядело покинутым. Это означало реальность происходящего. Война.
Итак, 22 июня 1941 года по радио объявили о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз. В тот же день на территории Одесского военного округа была объявлена мобилизация. Сначала призывали только мужчин 1905–1918 годов рождения. Но очереди добровольцев всех возрастов, готовых отправиться на фронт, росли возле военкоматов с каждым днем.
Зина сама читала в номере газеты «Чорноморська коммуна» за 23 июня 1941 года следующее: «Вот инженер Пупко — участник империалистической и гражданской войн. Ему 51 год. По возрасту он снят с военного учета. Но он здоров, у него есть силы и знания, и он пришел отдать их Родине». И таких добровольцев были тысячи.
Через три дня, 26 июня 1941 года, в Одессе и в пригородах — в Аркадии, Чубаевке, Дмитриевке, хуторе Вышинского, Красной Слободке, Хаджибейском и Куяльницком лиманах, на Персыпи, в Лузановке, на Люстдорфе и Большом Фонтане было объявлено военное положение.
Запрещалось выходить на улицу после 24.00 и до 4.30 утра, находиться без специального пропуска. Отдельным пунктом устанавливались часы работы театров, кино и других увеселительных заведений — до 23.00, а бань и парикмахерских — до 22.00. Несмотря на страшные вести, доходившие до Одессы, в первый месяц войны еще работали театры и рестораны, а одесситы еще не ощущали всего надвигающегося на них ужаса…
