И теперь стояла на углу, продуваемая насквозь ледяным ветром. Она осмотрела район и сравнила его с Доддингтон-Гроув. Сравнение было явно не в пользу последнего. Проезжая часть была чистой, будто недавно вымытой, на тротуарах не валялось ни мусора, ни опавшей листвы. Фонарные столбы не пестрели потеками собачьей мочи, а в сточных канавах не копились кучи собачьего же дерьма. Стены домов не украшали граффити, зато на всех окнах были занавески. На балконах не висели унылые ряды мокрого белья, прежде всего потому, что здесь не было балконов, зато возле каждого аккуратного, ухоженного дома был разбит садик.
Вот где можно жить счастливо, думала Ясмин. Вот где можно радоваться жизни. Она с опаской зашагала по тротуару. Вокруг было пусто, но все равно ей казалось, что за ней наблюдают. Она застегнула верхнюю пуговицу жакета, достала шарф и накинула его на голову, хотя понимала, что этот жест только подчеркнет ее испуг и беспокойство. И тем не менее она накрыла голову, потому что в таком районе ей хотелось чувствовать себя спокойной и уверенной и ради этого она готова была прибегнуть к любому способу.
У калитки перед домом номер пятьдесят пять она в нерешительности остановилась. Это была последняя возможность спросить себя, действительно ли она хочет совершить задуманное и действительно ли ей нужна правда. Ясмин снова и снова проклинала чернокожего констебля, из-за которого начались ее треволнения, ненавидела и его, и себя: его – за то, что он рассказал ей о Кате, а себя – за то, что слушала его.
Значит, ей надо узнать правду. Надо только постучаться в дверь, и она получит ответы на гложущие ее вопросы. Она не уйдет отсюда, она обратится лицом к страхам, которые слишком долго пыталась игнорировать.
Ясмин открыла калитку, ведущую в заросший сад. Выложенная каменными плитами дорожка вела к двери ярко-красного цвета с медным кольцом посредине. Над крыльцом нависали аркой по-осеннему голые ветки кустарника; на верхней ступеньке стояла проволочная сетка с тремя пустыми молочными бутылками.
Заметив, что из горлышка одной бутылки торчит записка, Ясмин нагнулась и схватила бумажку, дрожа от отчаянной надежды, что в последний миг ей все же повезет, что ей не придется самой задавать вопросы… не придется смотреть в глаза… Возможно, эта записка все ей расскажет. Ясмин развернула листок на ладони и прочитала короткое сообщение: «Просим с сегодняшнего дня приносить нам две бутылки обезжиренного молока и одну с серебристой крышкой. Спасибо». И все. Почерк ни о чем не говорил. По нему нельзя было вычислить ни пол, ни возраст, ни расу, ни убеждения. Эту записку мог написать кто угодно, любой человек.
Ясмин поиграла пальцами, словно подбадривая ладонь перед решительным действием, а тем временем отступила на шаг от двери и посмотрела на окна, надеясь увидеть там что-то такое, что избавит ее от необходимости стучать в дверь и осуществлять задуманное. Но занавески на окнах были такие же, как и везде: по вечерам они наверняка пропускали достаточно света изнутри, чтобы сквозь них можно было разглядеть силуэты. Однако в дневные часы они защищали окна от сторонних наблюдателей. То есть в дверь стучать придется.
Хватит трусить, мысленно прикрикнула на себя Ясмин. Она имеет право знать. И с этой мыслью она промаршировала к двери и с силой стукнула кольцом о дерево.
Тишина. Ничего. Ясмин подождала и надавила на кнопку звонка. Она слышала, как он звенел внутри дома, сразу за входной дверью, разливаясь популярной мелодией. Но результат был тем же.
Ясмин боялась даже думать, что напрасно приехала в такую даль из самого Кеннингтона. Она боялась думать, что ей придется и дальше притворяться, будто между ней и Катей все по-прежнему. Лучше уж знать, хорошее ли, плохое. Потому что, когда знаешь, можно решить, как поступать дальше.
В кармане ее жакета лежала маленькая визитка, четыре на два дюйма, но Ясмин казалось, что сделана она не из бумаги, а из свинца. Вчера ночью она рассматривала ее, вертела в руках. Время шло, а Катя все не возвращалась. Да, она позвонила. Она сказала: «Яс, сегодня я буду поздно». А когда Ясмин спросила, в чем дело, она ответила: «По телефону долго объяснять, расскажу тебе, когда приду, ладно?» Но она все не приходила, и через несколько часов, уже поздно вечером, Ясмин не выдержала, встала с кровати и села у окна, надеясь, что ночная тьма поможет ей что-то понять. В конце концов она пошла в прихожую и нащупала в кармане жакета визитку, которую дал ей в салоне тот коп.
Она смотрела на имя: Уинстон Нката. Африканец, значит. Но когда он хоть на секунду расслаблялся и забывал следить за акцентом, в голосе его проскальзывали вест-индские нотки. Телефонный номер, напечатанный внизу визитки, в левом углу, принадлежал Скотленд-Ярду. Да она лучше умрет, чем позвонит по нему. Напротив, справа, был указан номер пейджера. «Позвоните мне на пейджер, – сказал он ей. – Днем или ночью».
