Я частенько заходила в ночные заведения в Шоссе. Из раза в раз за барной стойкой можно было увидеть одни и те же пустые выражения лиц гнили. Я видела, как они часами таращились в одну точку, сидели с пустыми стаканами, не потому, что не было денег, а потому, что это был бы уже седьмой, если не двадцать седьмой стакан. И так каждый день. Тленность бытия пожирала их. Мне казалось, что ведьмы задыхались: от удушающих законов, от обиды за рабское прошлое, от собственного смрада. Их глаза казались блеклыми, как и те жижи, которые они пили по вечерам в барах. Вся их жизнь была такого же пустого, тусклого цвета, поэтому многие пытались найти хоть какой-то смысл в своем низшем существовании при помощи самодельных порошков.
«Гниль всегда будет оставаться гнилью. Элен, Топь тебя… Отвернись!»
Пара ночнорожденных девиц демонстративно прошла мимо стола ведьмы, тыча пальцами в нетронутую еду. Гниль всегда будет оставаться гнилью… Но через мгновение я увидела, как у молодого эфилеана потекли слезы. Ее часовые труды никто не оценил.
Я начала ерзать, чувствуя что-то неприятное внутри, а затем не выдержала. Вскочила и, подлетев к ведьме, схватила парочку ее закусок.
Увидев, что кто-то все-таки рискнул попробовать ее труды, ведьма впала в недоумение.
– Я знаю вашу историю, – сказала я. – Падение ведьминской империи, рабство и унижение.
Она одарила меня недоверчивым взглядом, видимо, ожидала насмешек. Я взяла вторую закуску и затолкала в рот. Ведьма смягчилась.
– А еще не понаслышке знаю, как вы кичитесь друг перед другом, если кто-то смог наварить бодягу, к которой нет противоядия. В порту мужики над этим ржали, как кони, но я знаю о вашем мастерстве.
– Морскому быдлу ничего не известно, кроме алкоголя, – с отвращением отозвалась она. – Ведьминское искусство берет истоки еще с древних времен… С чего бы эфилеану стихий знать это?
– Я, может, не образованная, но не глупая. Я читала, что когда-то изощренные рецепты применялись королями и прочими важными шишками для лечения смертельных болезней.
– Да… Это был рассвет ведьминской империи, – прошептала ведьма, устремив взгляд куда-то в небо. На ее лице проскользнула скупая улыбка того, кто предавался воспоминаниям об истории ушедших времен.
– Ваши предки создавали гениальные лечебные порошки, служили при дворах как людей, так и эфилеанов. Ведьмы купались в достатке, и главное – к вам относились с почтением.
– Жалость. Чувствуешь это? – Голос ведьмы так и сквозил обидой. – Это было слишком давно. Столетия стерли наше величие.
– Да. С этим не поспоришь.
– Пришла поиздеваться?
– Я знаю, что такое неравенство. О гнильная земля, поверь мне, знаю лучше, чем кто-либо! – В эти слова я вложила все свои накопившиеся чувства и не стала скупиться, продолжив: – Так когда же все пошло не так и столетия превратили вас, знатных существ, в рабов ночнорожденных?
– Когда великий бог – природа – отвернулся от нас, и случилась революция. Он позволил ночнорожденным взять над нами контроль. Мы молились лесной силе, приносили жертвы, но никто не спас нас. Теперь некромантия – отчаянный шаг тех, от кого отвернулся наш же создатель.
На мгновение я почувствовала глубоко внутри сострадание к гнили, а потом, как цунами, хлынули воспоминания о пытках, и от теплых чувств не осталось и следа.
– Да… – на выдохе прошептала ведьма, приковав меня тяжелым взглядом. – Я вижу: ты такая же, как и все. Ненавидишь гниль, хоть и чтишь историю ушедших времен.
Меня чуть не разорвало от злости. От того, что получила упрек от… ведьмы! Гнильная, вонючая пакость, одна из тех, которые заставляли меня валяться в муках всю свою портовую жизнь.
– Я живу не при дворцах, я живу здесь и сейчас, – прошипела я. – И сейчас, в наше время, вы стали отравой, – добавила без зазрения совести. От сожаления более не осталось и следа. – Знаешь, каково это: кататься в грязи, как контуженный червь, с пеной у рта от ведьминского яда? Хотя… ведьмам ли не знать свое творение.
Я приподняла руку и, охваченная яростью прошлого, что проснулась внутри, слегка приспустила платок, показав корни волос красного цвета. Раскрыла ей свой секрет. Ведьма округлила глаза.
– Знаешь, что я делала с такими, как ты? – жгучая ярость вырывалась сквозь сжатые зубы. – Сжигала. Заживо. Говорливым выжигала языки прямо в глотке. Искусным кудесницам, варившим самые убойные яды, от которых я неделями валялась в больнице и изрыгала все, что попадало в желудок, я ломала руки и выдирала ногти. Беглянкам, которых не могла поймать месяцами, ломала ноги в нескольких местах, чтобы наверняка больше никогда не убежали. Как же сладко они визжали… Даже голоса ведьмаков становились писклявыми от адских мук. Ну а гнильный прах… Я собирала и не развеивала в лесах, а высыпала в помойные ямы с рыбными отходами и дерьмом.
Я не стала уточнять, что сжигала лишь тех, кто был «заказан» наркобаронами. Но где-то внутри ликовало злорадство, посеянное многолетней ненавистью к гнили, взращенной их ядом.
Ведьма не отрывала ошарашенного взгляда, когда я натягивала платок обратно.
