Приведя неоспоримый аргумент, убедил Светлого лезть первым. Аргумент назывался «инициатива любит инициатора». Помогает всегда. Проверено годами. Проверено поколениями.
Но кое-что по размышлении в варианте Микта чуть изменили. Первым стать ему не сложилось — два рюкзака со скарбом отправились вперёд него. Посчитали, что падать на них будет всяко мягче. И по одному осталось у нас на спинах. Правильно ли поступили — только Предел ведает, но надежду питали, что убережёт спину при неудачном падении.
В целом можно сказать, что спуск Миктлана прошёл без сучка и задоринки. Подумаешь, вновь не поздоровилось той самой многострадальной ноге. Может, на ней проклятье какое? Если они существуют, конечно. Но с Силой Предела ведь и впрямь могут существовать — ныне мало чего осталось невозможного.
А дальше наступила пора моего плана.
Да, я бережливый! Потому кирка и бечева полетели вниз. Негоже бросать скарб, что тебя спасает из раза в раз.
Как же ругался Микт, когда понял мою задумку! Любо! Просто любо!
И, разбежавшись изо всех сил, я прыгнул со скалы!
Раскинул руки в стороны аки птица!
Миг — и мир превратился в полёт!
Недолгий, с чувственным впечатываем в паутинный клок, оказавшийся неожиданно твёрдым. А ранее страх был, что нити липкими будут. Неувязочка вышла…
И потому — судорожные попытки ухватиться хоть за какой-то из жгутов…
Доли секунд скольжения вниз…
И-и-и — схватил! Получилось!
Оставляя кусками кожи кровавый след на паучьем жгуте, погасил скорость!
Закачался на самом краю…
Но разжалась рука…
Упал, но не сломлен!
Рядом что-то возбуждённо-осуждающе вопил Светлый, а я лежал на спине, судорожно переводя сбитое дыхание и вслушиваясь в прекратившуюся мёртвую тишину.
И теперь, глядя наверх, я понял второе, чем и поделился со своим невольным попутчиком:
— Мы попали, Миктя, мы попали…
Кирон боялся.
Всегда.
Но не всего.
В своей жизни он боялся только одного.
Одиночества.
Возможно, этот страх и служил тем триггером, что заставлял его без умолку постоянно кому-то что-то говорить, словно пытаясь тем самым заполнить пустоту своего бытия.
Но справиться с бездной одиночества никак и никогда не выходило. Оно постоянно возвращалось и с новыми силами впивалось в его душу.
Может, виновата эта его надоедливость, может, виновато его нетипичное для воспитанника интерната телосложение, а может, и вовсе что-то третье — кто знает?..
Что же до телосложения, то Кирон был круглым. Будто шар. Короткие ножки, короткие ручки, короткая шея — и вот издали он уже не похож на идущего, бегущего человека, а словно мифический Колобок, катящийся ото всех в закат… Голова у Кирона под стать телу — круглая, с пухлыми щеками, с оттопыренными ушами, из-за них его часто дразнили обидным «лопоухий», что только служило дополнительной пищей той пустоте, что росла и множилась вокруг него…
Пока не случилось невероятное чудо.
Пока в его группу не перевели новенького.
И тот тоже выделялся из массы сверстников. Новенький был невероятно здоровенным детиной. Таким, что рядом с ним, все разом становились мелкими букашками. И это в возрасте десяти лет-то! И своё прозвище он принёс с собой из прежней группы. Точнее, их было два — Скала и Шкаф. Имени же его никто не знал — среди детворы ходили слухи, что и преподаватели не владели этим знанием. Настолько оно тайное, сокровенное… И на вчерашнем вручении выпускных грамот вновь никто не раскрыл секрет…
Но Кирону это было неважно.
Поначалу с новеньким пытались подружиться, заговорить, втянуть в общую жизнь группы, но постепенно все попытки прекратились. Тот не реагировал ни на них, ни на что-либо ещё. Только две реакции от него можно было ожидать. Первая — повернёт в твою сторону голову, если обратишься к нему по одному из прозвищ. Но и это не всегда работало. Вторая — его привычка чесать макушку. Кирон одно время пытался определить причины, которые вызывали это действие у Шкафа, но за шесть лет так и не преуспел.
Но тем не менее Кирон нашёл своего единственного друга. Во всяком случае он так считал. А вот что думал по этому поводу сам Шкаф — загадка. Но Кирон надеялся, что раз здоровяк до сих пор не уронил на него настоящий шкаф, то дружба у них взаимная.
Так они и жили — два товарища, два изгоя для всего остального интерната — Колобок и Шкаф.
До сегодняшнего утра.
Вчера прошёл выпускной, и прежняя жизнь закончилась.
Своими дальнейшими планами Кирон неоднократно делился со Скалой, и, несмотря на вечную безучастность того, пытался добиться ответных планов. Но — увы!
