«Не презираю», — подумал Локлан. Он не мог презирать Сесили. Слово «презрение» он ассоциировал с хнычущими девицами, которые ошиваются вокруг королевского двора и пальцем не шевельнут, чтобы себе помочь. А Сесили сильная и решительная. И умная. Даже сейчас, несмотря ни на что, она не сломалась. Вот как изящно и ровно она сидит в седле!
— Ничего подобного. — Глаза его зажглись невольным восхищением. — Да, я считаю, что вы поступили глупо и опрометчиво… Но я не презираю вас.
— Благодарю вас, — ответила она, и кончики ее полных губ приподнялись. Она сама не понимала, почему его слова так растрогали ее. Она цеплялась за его ответ, как за талисман. Развернувшись к нему, она сказала: — Итак, теперь, когда мы отъехали от замка, расскажите, что вы задумали!
— Что я задумал? — Локлан нахмурился.
— Да! — с жаром ответила Сесили. — Помните, вы обещали, что поговорите с лордом Саймоном. И, может быть, поможете мне…
— Я действительно поговорил с ним. И вот результат.
— Что… вы меня сопровождаете? — Сесили изумленно воззрилась на него, чувствуя, как струйки пота текут по груди. — Вот что вы задумали? Мне казалось, вы собираетесь меня отпустить!
— Нет, Сесили, — хладнокровно ответил Локлан. — Я не собираюсь вас отпускать!
— Но почему? — вскричала она. — У вас наверняка есть и другие дела, поважнее…
— Да, — кивнул Локлан. — Мне нужно ехать домой, к дяде и его семье.
Они живут к северу от Эксетера. Они с нетерпением ждут меня. Меня долго не было, я сражался во Франции. А потом… — он замолчал. Он не имел никакого желания подробно рассказывать ей, что будет потом.
Долгая поездка на север, бой, который необходимо провести, чтобы отомстить за своих близких. И тогда возможно… возможно, он сможет жить нормально.
Жить, а не мучиться.
— Так почему же вы не едете? — Сесили разглядывала суровый профиль Локлана. Яркие пряди волос резко контрастировали с синей накидкой и плащом, всегда пытливые голубые глаза сделались невыразительными. Значит, подумала она, у него тоже есть нечто вроде семьи. Интересно, что случилось с его родителями?
— Они и вдвоем могут отвезти меня к королю, — повела она рукой в сторону двух охранников. — По крайней мере, от них будет легче убежать!
— По-вашему, я этого не знаю? Слушайте, Сесили, так гораздо безопаснее. Бегство — не слишком хорошая мысль. Особенно учитывая, в каком настроении сейчас Саймон.
— Значит, вы везете меня к королю! — возмущенно вскричала она. — Боже мой, я-то думала, что вы мне поможете!
— Тссс, потише! Так лучше. Поверьте, я в самом деле пытаюсь вас защитить.
— А мне ваша защита не нужна, — раздраженно ответила Сесили. — Я могу сама о себе позаботиться. Я довольно долго заботилась о себе сама.
Он услышал в ее голосе отголоски одиночества и задумался. В замке ее окружали люди, но кому из них она была в самом деле небезразлична? Кто о ней заботился? Во всяком случае, не ее ближайшие родственники… И не муж — судя по тому, что он слышал.
— Почему бы вам и не позволить кому-то заботиться о вас — ради разнообразия?
Она резко развернулась к нему, ее зеленые глаза сверкнули.
— Кого вы предлагаете? Я не могу придумать никого, кто позаботился бы обо мне.
«Я бы смог», — подумал он.
Ему хотелось быть с ней рядом, когда она предстанет перед королем. Ему хотелось быть с ней. Только… как он ей поможет? Будет уверять, что она невиновна, просить о снисхождении? Да, он сделает все это — и больше, потому что не желает видеть, как она умирает, какое бы преступление она ни совершила.
Они скакали весь день. Милю за милей, между людьми Саймона впереди и Локланом рядом или позади, Сесили ехала на своей серой кобылке. Ноги все больше затекали от холода. В какой-то миг Локлан протянул ей булочку, и она с трудом, неловко взяла ее, поднесла ко рту, откусила кусок и принялась методично жевать.
После Оукфорда и деревни тропа пошла в гору. Вскоре они очутились на вересковой пустоши, обширном пространстве, где дули сильные ветры. Ветры дергали людей за плащи, а лошадей за хвосты. Пучки травы, обесцвеченные до цвета бледной соломы, пригибались к болотистой земле. Невозможно было ни разговаривать, ни поддерживать беседу. Слова уносило ветром, прежде чем их удавалось расслышать. Тропа все сужалась и бесконечно тянулась вдаль; по обочинам ее росли пучки ярко-желтого утесника и вереска.
На востоке собирались плотные серые тучи, они совершенно затмили воспоминания о солнечном утре. Свет стал приглушенным, тусклым. Они поехали вдоль реки, вода громко журчала на камнях. Их обступали дубы; голые, облетевшие ветви изящно поднимались ввысь на фоне серого неба.
Под деревьями было еще темнее. Сильно пахло палой листвой и грибами, то был гнилостный запах, запах разложения.
