Сесили, как оказалось, была совсем не против, она двигалась с ним в унисон с таким же радостным и голодным волнением. Строгая, осуждающая часть ее мозга, та часть, которая прежде диктовала ей, что делать и как вести себя, перестала работать, свелась к нулю. Ее дыхание вырывалось из груди через неравные промежутки, ее стройная фигура едва могла вместить волну за волной удовольствия, которое прокатывалось по телу. Ресницы порхнули вниз, живот напрягся в предвкушении. Потом она застонала, наслаждение достигло высшей точки, но она продолжала парить в облаках. Из легких словно выкачали воздух. По ней прокатывались волны удовольствия, иглы света покалывали внутреннюю поверхность век, перед глазами плясали мерцающие звезды.
Она громко вскрикнула, ринувшись в пропасть, и вскоре, обессиленная, обмякла на покрывале. Локлан, также дойдя до вершины наслаждения, вздрогнул всем телом и, запрокинув голову, хрипло вскрикнул. Потом он распростерся на ней и затих. Он испытывал удовлетворение и, впервые за долгое время, чувствовал себя совершенно счастливым.
Они долго лежали, сплетясь в объятиях, постепенно их прерывистое дыхание выровнялось. Голые руки и ноги покрывала испарина. Локлан перекатился на бок и укрыл их обоих меховым покрывалом. Сесили таяла, прижимаясь к его мускулистому телу. Ее волосы попадали ему в лицо, и он убрал их, заправив шелковистую прядь ей за ухо. Она тихо, удовлетворенно вздохнула, положив тонкую руку на его широкую грудь, но глаза ее оставались закрытыми, темные ресницы отбрасывали тени на щеки.
Что же он наделал? Он разглядывал балдахин над кроватью, как будто мог прочесть ответ в многочисленных переплетениях и узорах. На балдахине и на стенах плясали отблески огня. Ему стало стыдно, к стыду примешивались горечь и отвращение к себе. Он повел себя как неотесанный чурбан, как его предки-викинги, деспотически подмял ее под себя, отбросив ее возвышенные чувства, катался с ней на постели, как одержимый… Как дикарь. Ему не удалось сохранить самообладание, хотя вначале он не собирался спешить. Нет, он ворвался в нее, не дожидаясь приглашения!
Сесили медленно, нехотя открыла глаза, не желая разрушать волшебство, окутавшее их обоих. Теплая грудь Локлана согревала ей щеку. Ладонь она положила ему на ребра. При свечах его голая грудь казалась золотистой. Ноги и руки налились свинцовой тяжестью, из мышц вышла вся сила. Тем не менее, она чувствовала себя обновленной. Произошедшее так разительно отличалось от ее близости с Питером, что и сравнивать было невозможно.
Она перевернулась на спину. Мягкая прохладная простыня ласкала голую кожу. В голове забрезжила надежда. Может быть, все еще будет хорошо, и их с Локланом семейная жизнь станет удачной. Как чудесно было бы разделять его заботы, делить с ним постель и рожать ему детей! Неужели, совершив преступление, она, сама того не подозревая, нашла истинную любовь? Неужели Фортуна в конце концов сжалилась над ней?
— Прости, — послышался хриплый голос Локлана. Высвободив из-под нее руку, он откатился на край кровати.
Сесили не расслышала ледяных ноток в его голосе.
— Я что, давлю на тебя?
Ее негромкий смех согрел комнату. Над жаровней взлетела искра и с шипением снова упала в угли.
Он, не отрываясь, смотрел на мерцающее пламя. Сердце у него сжалось.
— Нет, Сесили, ты на меня не давишь. Вовсе нет.
Сев, Локлан спустил босые ноги на деревянный пол. Он сидел к ней спиной, подавшись вперед и поставив локти на колени. Потом он закрыл лицо руками. Его мощные пальцы зарылись в шевелюру.
— Я прошу у тебя прощения, потому что… Этого не должно было произойти. Я… утратил самообладание.
Сесили вздрогнула. О чем он? Чего не должно было произойти? Ей хотелось закричать, потребовать, чтобы он взял свое извинение назад, признал, что их близость была прекрасной, а не чем-то, чего нужно стыдиться!
— Не понимаю. — Прикрыв голые груди простыней, она поднялась на колени и подползла к нему, легко провела пальцами по его мощным плечам. Он отпрянул от нее и сгорбился.
Он ее отвергает! Его спина показалась ей прочным оборонительным щитом. Он защищается от нее.
— Что я такого сделала?! — вскричала она и убрала от него руку. Отчаяние терзало ее. Она вспомнила мужа, который после первой брачной ночи откатился от нее, что-то презрительно буркнув. Потом он ушел, а ее оставил одну, хотя ей было больно, она вся дрожала. Она вспомнила пятна крови на простыне…
— Ты ничего не сделала, Сесили. Ничего! Но того, что сейчас произошло… не должно было случиться. Во всем виноват я, — пророкотал его голос — грубый, злой.
— Локлан, я виновата так же, как и ты, — униженно возразила она. — Ты спрашивал меня, ты предупреждал. У меня было время сказать «нет».
— Боже, Сесили, жаль, что ты этого не сказала! Жаль, что ты не оттолкнула меня, — пробормотал Локлан, растирая лицо ладонями.
Его слова больно ранили ее. Сесили села и натянула простыню до шеи, чтобы прикрыть свою наготу.
— В таком случае мне жаль, что ты пережил столь ужасное время, — с горечью ответила она. В ее груди поднимался гнев.
