Предпоследняя правда полностью

– Их замеры не показывают ничего. Потому что их разведчики никогда не выживают. Мои металлические спутники уничтожают их; насколько радиоактивна эта местность – теперь лишь моя забота. Но, понимаешь ли, это делает моих лиди опасными. Пойми, Ник, мне пришлось подбирать таких, кто являлся ветераном войны; мне были нужны их стойкость, их опыт и способности. Любой Янси-мэн – ты уже знаком с этим термином? – предпочтет новых, неповрежденных, нетронутых лиди, только что произведенных внизу. Но у меня есть особая задача; я должен защищать себя. – Его голос, чарующе мелодичный, напоминал пение псалма, пусть и еле слышное; Николасу приходилось напрягаться, чтобы расслышать его. Словно бы, подумал он, Лантано становился нереальным. Таял.

И когда он снова взглянул на темнокожего человека, то опять заметил признаки возраста, но на сей раз вместе с этими признаками – знакомые черты лица. Как будто, старея, Лантано становился… кем-то иным.

– Ник, – мягко сказал Лантано, – так что там было насчет моей кожи?

Настала тишина; он не мог ничего вымолвить.

– Ну же, – подбодрил его Лантано.

– Вы… – Он внимательно рассмотрел Лантано, и на сей раз вместо человека в возрасте увидел юношу. Гибкого парня, намного младше него самого; не старше лет девятнадцати-двадцати. Это, видимо, радиация, подумал Николас; она пожирает его, сам костный мозг в его скелете. Сушит, известкует, ускоряет разрушение клеток, тканей; он болен – Блэр был прав.

И все же этот человек выздоравливал. Прямо на глазах. Казалось, он колеблется между двумя состояниями; то приходил в упадок, покорялся радиации, с которой должен был сосуществовать двенадцать часов в день… то, когда она начинала грызть его, оттаскивал сам себя от края; перезаряжался.

Время извивалось вокруг и стучалось в него, коварно вмешивалось в метаболизм его тела. Но никогда полностью не подчиняло его себе. Никогда не могло победить.

– Блаженны миротворцы, – проговорил Николас. И смолк. Похоже, больше сказать ему было нечего. Он не мог сказать то, что знал; то, что его многолетнее увлечение, интерес к североамериканским индейцам, их артефактам и культуре позволило ему понять; то, что все остальные бывшие танкеры вокруг него не понимали и понять не могли; их собственная радиофобия, развившаяся и укоренившаяся в них за годы под землей, а теперь и еще выросшая, повела их неверным путем, скрыла от них то, что для его глаз было очевидным.

И все же его удивляло, почему – не менее очевидно – Лантано позволял им думать о себе как об обожженном, пострадавшем. И он действительно казался травмированным. Пусть не в отношении кожи, но гораздо глубже. Так что в главном бывшие танкеры были правы.

– А почему, – спросил Лантано, – миротворцы блаженны?

Его вопрос поставил Николаса в тупик. И ведь он сам это сказал!

Он сам толком не знал, что имел в виду; мысль возникла при взгляде на Лантано; вот и все, что он знал, точно так же, как другая, пришедшая мгновение назад – откуда-то из-за грани времен, из глубин подсознания, – о человеке, что был презрен и умален. А тот человек был… что ж, он-то сам точно знал, кем был тот человек, пусть большинство жителей «Том Микс» и посещали воскресные службы чисто формально. Но для него все это было реальным; он верил. Точно так же как верил, хотя точнее будет сказать опасался, что рано или поздно им придется изучать, как выживали индейцы Северной Америки, потому что им самим может пригодиться умение изготавливать кремневые наконечники для стрел и обрабатывать шкуры животных.

– Навести меня, – сказал Лантано, – на моей вилле. Несколько комнат уже готовы; я могу жить с комфортом, пока шумные металлические люди вкалывают, таская бетонные блоки и обломки, что когда-то составляли здания банков, и дорожные эстакады, и парковки, и…

Николас перебил его:

– А могу я остаться там? Там, а не здесь?

После паузы Лантано ответил:

– Конечно. Ты можешь обеспечивать безопасность моих жены и детей от посягательств лиди четырех соседних поместий, пока я в Агентстве; ты можешь возглавить мои скромные защитные полицейские отряды. – Обернувшись, он подал знак своим лиди; те начали цепочкой покидать подвал.

– Ну, я тебе доложу, – с завистью сказал Блэр, – ты крупно выиграл.

– Прости, – сказал Николас. Он не знал, отчего Лантано так пугал и восхищал его, отчего так захотелось уйти с ним. Тайна, подумал он; есть какая-то загадка вокруг этого человека, который при первом взгляде на него стар, потом уже не так стар, средних лет, а потом, когда ты уже вблизи него, он вдруг оказывается юношей. Жена и ребенок? Тогда он не может быть так молод, как кажется. Потому что Дэвид Лантано, бодрым шагом выходя из подвала впереди него, двигался как человек чуть за двадцать, с полным задором юности, пока на ней еще не висит ответственность за жену и детей: за семью.