Предрассветный час (сборник) полностью

– Не хотел бы считать, – сказал Карелла. – Кто бы ни убил Яакова Соломона, был настолько нагл, что…

– Джейкоба, – поправил Мейер.

– Яакова, Джейкоба, какая разница? Убийца нагло предполагает, что тысячи людей думают точно так же, как и он. Он написал это «джей» на стене, как бы предлагая нам отыскать, кто из тысяч ненавидящих евреев совершил это убийство. – Карелла замолчал. – Тебе это тяжело слышать, Мейер?

– Конечно, это меня беспокоит.

– Нет, именно, что я это говорю…

– Да не дури ты, Стив.

– Ну ладно. Я думаю, что нужно все-таки опять поговорить с той женщиной. Как ее звали-то? Ханна… не помню, как дальше. Может быть, она знает…

– Не думаю, что она чем-то поможет. Может быть, нам лучше поговорить с женой раввина. Из его дневника видно, что он знал убийцу и что тот ему и раньше грозил. Может быть, она знает, кто его преследовал.

– Да, но сейчас-то всего четыре утра, – сказал Карелла. – Мне кажется, сейчас рановато для разговора.

– После завтрака сходим.

– Да, невредно будет потолковать и с Ирмияху. Если раввину угрожали, то…

– Джеремия, – поправил Мейер.

– Что?

– Джеремия. Ирмияху – это на иврите «Джеремия».

– А-а. Ну, в общем, с ним. Ведь может быть так, что раввин поделился с ним, сказал…

– Джеремия, – снова произнес Мейер.

– Что?

– Нет! – Мейер потряс головой. – Невозможно. Он святой человек. И если есть то, что претит настоящему еврею, это…

– Да о чем ты? – спросил Карелла.

– Это убийство! Иудаизм учит: не убивай, если только уж не в самозащиту. – Он внезапно нахмурился. – Да, а помнишь, как я чуть не закурил сигарету? Он спросил меня – еврей ли я, помнишь? Он был потрясен, что я мог закурить во второй день Песаха.

– Мейер, я что-то засыпаю. О ком ты это говоришь, не пойму? – спросил Карелла.

– Об Ирмияху, о Джеремии… Стив, а ты не думаешь?..

– Я что-то не понимаю, о чем ты, Мейер.

– Ты не думаешь… не думаешь, что рабби сам написал это на стене?

– Зачем бы… Я не пойму тебя.

– Чтобы сказать, кто его заколол? Сказать, кто убийца?

– Как бы…

– Джеремия, – сказал Мейер.

Карелла смотрел на Мейера молча и долго. Потом кивнул и сказал:

– Буква «джей»…

Он закапывал что-то на заднем дворе за синагогой, когда они пришли туда. Вначале они пошли к нему домой и разбудили его жену. Это была старая еврейка; по ортодоксальной традиции ее голова была бритой. Она накинула на голову шаль и, сидя на кухне, пыталась вспомнить, что случилось во второй вечер Песаха. Да, ее муж уходил в синагогу на вечернюю службу. Да, он вернулся домой сразу после службы.

– А вы видели его, когда он вошел? – спросил Мейер.

– Я была на кухне, – ответила миссис Коэн. – Готовила седер. Я слышала, как он вошел и пошел к себе в спальню.

– Вы видели, в чем он был?

– Нет.

– А во что он был одет во время седера?

– Не помню.

– Он переодевался, миссис Коэн? Может быть, вы припомните?

– Ах да, пожалуй… Когда он пошел в храм, на нем был черный костюм. А потом на нем был, пожалуй, другой. – Старушка ничего не понимала. Она не знала, зачем у нее спрашивают о таких вещах. Но она отвечала на все их вопросы.

– А в доме был какой-нибудь необычный запах, миссис Коэн?

– Запах?

– Да. Вам не казалось, что пахнет краской?

– Краской? Нет. Ничего не казалось.

Они нашли его во дворе за синагогой.

Старик с печальными глазами, печально сутулящийся. В руках лопата, которой он прихлопывал землю. Он кивнул, как будто бы знал, зачем они пришли. Они глядели друг на друга, стоя по обе стороны холмика из свежеперекопанной земли у ног Ирмияху.

Во время разговора и последующего ареста Карелла не произнес ни единого слова. Он стоял рядом с Мейером и только чувствовал странную боль в душе.

– Что вы закопали, мистер Коэн? – спросил Мейер. Он говорил очень тихо. Было только пять часов утра, и ночь уходила с неба. Чувствовался прохладный утренний ветерок. Казалось, что он продувает служку до мозга костей. Казалось, он с трудом удерживается, чтобы не дрожать.

– Что вы закопали, мистер Коэн, скажите мне.

– Ритуальный предмет, – ответил служка.

– Что, мистер Коэн?

– Мне он больше не нужен. Это ритуальный предмет. Я уверен, что его надо закопать. Нужно узнать у рабби. Нужно спросить его, что об этом сказано в Талмуде. – Ирмияху замолчал. Он смотрел на холмик земли у своих ног. – Рабби умер, так? – прошептал он совсем тихо. – Рабби умер. – Он грустно глядел в глаза Мейера.

– Да, – сказал Мейер.

– Baruch dayyan haemet, – сказал Ирмияху. – Вы еврей?

– Да, – ответил Мейер.

– Благословен Господь, единственный судья, – перевел Ирмияху, как бы не слыша слов Мейера.

– Что вы закопали, мистер Коэн?

– Нож, – ответил Ирмияху. – Нож, которым я подрезывал фитиль светильника. Это священный предмет, правда? Его нужно закопать, правильно? – Он помолчал. – Видите… – Плечи его затряслись. Он внезапно заплакал. – Я убил, – сказал он. Рыдания зарождались в самой душе его, в самых корнях, где давно было посеяно знание, которое он так ужасно нарушил, – «Не убий. Не убий». – Я убил, – повторил он, но рыданий уже не было, только слезы.

– Вы убили Артура Финча? – спросил Мейер.

Служка кивнул.

– Вы убили рабби Соломона?