Лежа дома и уперев взгляд в потолок, я в общем – то с Костей в душе согласился и думал, что в такой ситуации я бы, пожалуй, поступил точно так же. Но хорошо было то, что подобные – если бы да кабы – меня не касались впрямь. А впрочем…? Мне самому как дальше жить, продолжать лгать, прикрывая Настю? Нет – нет, у меня пока полу ложь. Да, я нарушил установленные для дипломатов правила. Пошел на контакт с агентом ЦРУ. Но вопрос был, по моему мнению, не существенный: чужой человек сообщит нечто о смерти моего друга, и мы разойдемся. То, что случилось дальше, был экспромт Джека, который я тут же уничтожил, но… на глазах у нашей службы безопасности, которая вправе подозревать меня в уничтожении каких-то важных документов, по сговору с Джеком. В разговоре с посланником я тоже был хорош: вилял хвостом как провинившийся пес или отмалчивался. С какой стати? И вот теперь я, опять таки, возможно находясь под наблюдением, взял и изорвал бумаги, и выбросил в мусорный бак черную папку с документами. Действительно, все это может казаться довольно странным. Мои поступки выглядят глупыми. А какие умные могли бы иметь место? Согласно служебных правил, я должен был предстать перед начальством вместе с черной папкой и, раскрыв ее, пояснить как содержимое, так и возможную цель ЦРУ. Это значило опозорить Настю! Только и всего: опозорить любимую женщину, жену, мать нашего ребенка. Когда я рассматривал фотографии, то первым и главным для меня было: начинать ли разборку с Настей? О служебной этике я ни тогда, ни потом не думал. Удар по моим мозгам оказался очень сильным, ибо, по сути, решался вопрос как мне дальше со всем этим жить с Настей. Думал я не долго, и принял решение. Поскольку прошлого уже не вернуть, то зачем этим заморачиваться? Настю я твердо решил оставить в стороне. И пока я рвал фотографии, медленно одну за другой, я утверждался в правильности своего решения. С Настей мы прожили, считай, пятнадцать лет, и все эти годы у меня не было никаких к ней претензий. Она была и остается для меня хорошей женой и другом. Даже ее прелюбодеяния с Костей, о которых я только узнал, не опорочили Настю. Повинной оказалась Стася, которая два раза жестоко подставила Костю. Вот так: виновата Стася, а Настя как бы оказалась втянута в историю помимо ее воли! Так мне было легче: Стася пришла в Костиных письмах и ушла в своих эротических беседах с тем же Костей, которого уже давно нет. Все это оказалось для меня миражом.
Мысль моя переключилась на существующую реальность. Что мне теперь светит? Пока я нахожусь как бы под домашним арестом: на службу приезжать должен, хотя никакой работы мне не поручают, а после должен неотлучно находиться дома. Никто ничего мне об этом официально не сказал, но я и сам знал общий порядок. Да и некуда мне было отлучаться. Жил я, как и большинство сотрудников посольства и торгпредства, на огромной вилле Абамелик. Вилла эта – цветущий парк в центре Рима площадью в тридцать гектаров. В этом парке находились две виллы. Одна – называлась «большая», это своего рода дворец с первоклассной начинкой: дорогими коврами, картинами, гобеленами. Там жил посол и, естественно, его шофер. Другая вилла называлась «малая», явно победнее. Там жил резидент, советник-посланник и, по недоразумению, ваш покорный слуга, и еще пара семей. Обе виллы были наверху холма. Там же располагался и стадион. А в низине находились три многоквартирных дома, где и проживала основная масса сотрудников советского посольства и торгпредства. В этом комплексе работал небольшой продовольственный магазин, где продавали товары со значительной скидкой, поскольку посольство (как и во всех странах) освобождается от местных налогов. К тому же там были и товары из России, завезенные без уплаты пошлин.
Между верхом холма и его низом находилась посольская школа с первого по четвертый класс, а также бассейн метров пятнадцати.
Вилла Абамелик соседствовала с собором святого Петра – главным собором католической конфессии. От виллы, где мы жили до места работы на улице Гаеты расстояние было километров десять – двенадцать. Получалось так, что мой домашний «арест» не мог быть эффективным, поскольку, следуя в машине на работу и с работы, я всегда мог позволить себе любую вольность. Ну мне было, конечно же, не до этого. Мучали всякие мысли и чувства.
