– Еще как лютовал. Но он был не просто жесток до потери человеческого облика, но еще и хитер, а потому старался никогда не оставлять в живых свидетелей своих злодеяний. Поэтому когда его уже в 48-м прихватили в одном из «схронов» на Западной Украине, то прямых доказательств его участия в кровавых акциях так и не сумели найти, как ни старались. Но все равно припаяли «десятку». А немного погодя после смерти Сталина, было это уже в 54-м, таких как он, начали освобождать потихоньку. Освободили и его. По известной причине жить в родных местах он не стал, а собрал свои нехитрые пожитки (лютовал не ради барахла, а по причине животной ненависти ко всему советскому), да и завербовался на Донбасс, отстраивать порушенное народное хозяйство за годы войны. Там и познакомился с моей бабкой – Оксаной Евтихьевной. Естественно, о своих «подвигах» рассказывать ей не стал. Да и никому никогда не рассказывал кроме меня. Мне вот только поведал, находясь на смертном одре. Поселились они в Макеевке, где дед стал шахтером, а уже в 60-м у них родилась моя мать – Наталья Олесьевна. Бабка так и умерла в 95-м, твердо убежденная, что ее Олэсь отсидел в ГУЛАГе неповинно. Дед-то, в последствие, был даже «ударником коммунистического труда». Почетные грамоты имел от шахтоуправления и многочисленные поощрения, как будто и не было за ним никаких вин. Так что я с одной стороны по роду «бандеровец», но с другой стороны донецкий шахтер.
– Да-а, – глубокомысленно протянул Афанасьев, забыв, что держит в руках виноград. – До чего же порой бывают извилистыми пути человеческие. А как же дед помог-то тебе с выбором профессии? – не удержался от любопытства Верховный.
– Дед-то хоть и был на хорошем счету у, все простившей советской власти, а все ж таки не имел душевного покоя, всегда с особой тревогой следя за публичными процессами над «бандеровцами» и «власовцами», часто показываемыми в то время по телевизору. Но еще большую тревогу начал испытывать, когда после крушения Советского Союза вновь начала поднимать голову гидра неонацизма со своими факельными шествиями и угрозами расправ с инородцами и «москалями». Я-то в 96-м уже юношей был, когда дед почувствовал приближение смерти. Тут-то он мне и открылся. Мне одному. А перед самой смертью позвал меня и сказал: «Тяжко мне умирать, внучек, ибо грех кровавый на мне лежит неискупимой ношей. И чую я, что кару на том свете получу за свои злодейства неминучую. Я однажды в ранней юности, вот как у тебя, свернул не на ту дорожку, поэтому завещаю тебе, смотри не ошибись, как я. Сейчас, находясь пред вратами Геенны Огненной понимать начал, что Россия во всем была права. И в правоте своей она еще воспрянет, как птица Феникс. Держись России и тем самым, может быть, облегчишь мои вечные муки за чертогом зря прожитой жизни». Я навсегда запомнил эти его слова, сказанные перед кончиной. В 98-м подал документы в Харьковский Политехнический Институт на закрытый факультет информационных технологий и методики криптошифрования. И сразу после этого пришел в российское консульство в Харькове, чтобы предложить себя в качестве разведчика-нелегала. А дальше все разворачивалось на моих глазах, и я с ужасом наблюдал, как Украина все больше и больше скатывается к нацизму в самых его извращенных формах. К 2019-му году я уже занимал должность старшего шифровальщика Генштаба ВСУ. Вот, собственно, и все.
– Да-а, – опять задумчиво протянул Афанасьев, позабыв и о винограде в своих руках и о уже порядком остывшем чае. – Что я могу тебе на это сказать, сынок? Конечно, дед твой был изрядным злодеем, но мне показалось, что даже и у него, где-то в самом дальнем уголке души оставалась, может быть, последний проблеск совести. И возможно когда-нибудь Бог в своей неизбывной любви к людям, простит и отпустит на покой его заблудшую в потемках душу. Нашим рассказывал об этом?
– Да, – кивнул Забережный, – еще тогда сразу все рассказал, как только пришел в консульство.
– Это хорошо, потому что нельзя на душе долго носить такой тяжелый камень, – подбодрил Валерий Васильевич Семена.
– Товарищ, Глава…, – начал было Забережный, но Афанасьев его остановил.
– Без чинов.
– Хорошо. Валерий Васильевич, а можно задать вопрос?
– Давай. Не стесняйся.
– Только прошу вас понять меня правильно…
– Не боись. Пойму как-нибудь, – улыбнулся, как старый дедок, снисходительно наблюдающий за проделками внука-сорванца, Афанасьев.
– Что будет дальше? Я имею в виду, что будет дальше со всеми нами? С Россией, Украиной? Вот мы сейчас отодвинули их от границ моей Родины – Донбасса. А что дальше? Они ведь не успокоятся. Сейчас передохнут, наберутся силенок и опять ринутся убивать моих земляков. Неужели мы не станем заканчивать начатое дело?
