– Вот и славно, а мы пока пойдем с Семеном Платоновичем не торопясь, путь ведь не близок. – И уже обращаясь к Семену, произнес по-отечески. – Ты, сынок вряд ли был здесь когда, вот я и побуду немного твоим экскурсоводом. Ничего, что я тебя «сынком» зову?
– Конечно, ничего, – вновь зарделся Семен, не привыкший к такому обращению со стороны представителя высшего генералитета, а тут почитай сам правитель России.
– Ну, тогда пойдем, – просто сказал диктатор, и опять подцепив Забережного за рукав, потянул за собой.
И они пошли. Все сопровождающие мигом рассосались, как будто их смело неизвестно откуда взявшимся веником, лишь вдалеке маячила фигура Коржика с неизменной своей ношей. Дорога до Екатерининского зала оказалась неблизкой. Прежде чем оказаться на месте, им пришлось пересечь всю громаду Георгиевского зала. Потом перейти в Александровский. Затем пройти весь Андреевский зал, служивший ранее тронным. Об этом свидетельствовали три царских креслица на возвышении – наследие последнего императора. И уже почти добравшись до места, наконец, пересечь, Кавалергардский зал – не столь пышный, как предыдущие, но тоже немаленький по размеру. На всем пути неспешного следования Валерий Васильевич, как мог, в силу своей осведомленности делал пояснения по поводу назначения того или иного помещения, истории его создания и предназначения. Так, неспешно они и добрели до конечной точки своего маршрута. Екатерининский зал тоже был немалого размера, но имел свою особенность. Он, в отличие от всех остальных был, как бы незримо разделен на официальную и неофициальную части. Бо́льшую часть официальной половины занимал длинныйй стол для проведения всякого рода заседаний и переговоров. Количество стульев вокруг стола и возле стен, говорило, что зал способен был принять изрядное число собеседников. Вторая половина зала имела менее официальный вид. Всю площадь этой половины занимали всего-навсего два белых кресла и небольшой круглый столик на толстой витой позолоченной ножке.
– Присаживайся, сынок, – указал Афанасьев на одно из кресел.
Не успели они разместиться, как на жостовских подносах им принесли не только заказанный чай, но и целую горку разнообразнейших фруктов, печений и пирожных. И все это съестное изобилие еле уместилось на поверхности маленького столика. В отличие от Афанасьева, привычно расположившегося в своем кресле, Семен сидел довольно скованно, чинно сложив руки на коленях. Заметив неловкость собеседника, Валерий Васильевич, решил его подбодрить:
– Ты не стесняйся, Семен, накладывай сахару, бери фрукты. Ты не просто гость у старого генерала, ты герой, вернувшийся с войны в дом, где тебя ждали и любят.
– Да я не стесняюсь, просто неловко первому начинать. Вы уж начните, а я за вами, – расхрабрился подполковник.
– Идет, – весело ответил на это предложение диктатор и ухватил гроздь винограда с крупными налитыми сладким соком ягодами. – Знаешь, Семен, зачем я тебя пригласил на беседу?
– Зачем? – повторил за генералом вопрос Забережный, размешивая серебряной ложечкой сахар в стакане.
– Когда мне принесли на подпись представление на награждение, то в сопроводительном письме указали, за что СВР ходатайствует тебя удостоить звания Героя. Так, коротенько, самую суть. А я когда читал те сухие строки, то все время думал: как и что подвигло этого совсем еще юного человека, только вступившего на жизненный путь, расстаться с родными, близкими и на целых двадцать лет уйти за линию невидимого фронта? Я, проживший, шестьдесят пять лет, первый раз вижу и общаюсь с человеком, имеющим такой опыт. Все мы помним легендарного Штирлица с его более чем двадцатилетней эпопеей нелегальной работы, но то был киношный, да еще к тому же собирательный образ, а тут я могу напрямую пообщаться с тем, о ком через многие годы тоже снимут какой-нибудь сериал. Только вот прототип будет настоящий, а не выдуманный.
– Если честно сказать, то стезю эту мне помог выбрать дед, – произнес тихим голосом Семен и как-то враз осунулся.
– Ага! – не удержал восклицания Афанасьев. – Дай-ка я угадаю! Наверное, он сам был военным или разведчиком?
– Не угадали, товарищ Глава Военного Совета, – совсем уж поникшим голосом возразил Семен. – Не был он ни военным, ни разведчиком. Звали моего деда Олэсь Пляшкевич, и был он матерым «бандеровцем», чудом избежавшим петли за свои злодеяния.
– Да ты что?! – выпучил глаза Валерий Васильевич.
– Да, – кивнул головой Забережный. – Все так и было. Несмотря на свою молодость, а ему к весне 45-го всего-то исполнилось двадцать лет, он уже успел «отличиться» как в Белоруссии, воюя с партизанами, так впоследствии и у себя на малой родине – в Закарпатье.
– Лютовал?
