Она стояла с закрытыми глазами, простирая руки в стороны в жесте принятия, медитации, униженности; ее яркие, словно янтарь, волосы развевались у нее над плечами. Тонкая белая ночная рубашка колыхалась вокруг ее хрупкого тела, движимая каким-то неосязаемым ветром, покрытая потом грудь тяжело вздымалась. И она что-то напевала себе под нос глубоким мелодичным голосом в каком-то потустороннем ритме, разрывавшем Скалли сердце.
У ее ног лежали увядшие срезанные растения из оранжереи, простирались спирали просыпанной соли и покоился серебряный клинок, – скорее меч, чем нож – а также древняя пожелтевшая книга, открытая на, как показалось Скалли, пустой странице… но в глубине души она знала, что страница не пустая… просто… неразличимая. Невидимая. Она напомнила себе не забывать дышать.
Гипатия прокралась к своей хозяйке и, словно полумесяц, обернула свое длинное странное тело вокруг бедер Рианнон.
Дверь захлопнулась за ними, сотрясая стены и всколыхнув платья, но звук испугал только Скалли.
Мэрион медленно и бесшумно приблизилась и, словно в трансе, вложила ладонь в ладонь Рианнон. Та не двинулась, не открыла глаз, но ее пальцы сомкнулись на пальцах девушки, и она слегка нахмурила лоб – жест был настолько мимолетным, что его можно было бы принять за игру света. Мэрион протянула свободную руку Скалли, приглашая ее замкнуть круг молчаливым кивком.
Языки пламени пульсировали у них над головами. Скалли неуверенно шагнула вперед, раздавив каблуком веточку розмарина. Его землистый древесный запах мысленно вернул ее на ферму Дейли, на крыльцо Анны, и она вдохнула его, одновременно очарованная и скорбящая. Она переплела пальцы с пальцами Мэрион и всмотрелась в ее лицо в поисках объяснения, которое, как она знала, не последует.
Так что она перевела взгляд на ведьму.
Вблизи Рианнон походила на призрак, но при этом все равно была прекрасной. Скалли всмотрелась в ее выдающийся нос, похожую на пергамент кожу у нее под глазами и пульсирующую голубую вену на шее. В облако бесплотных волос, красных, словно любовь, красных, словно кровь.
– Возьми ее за руку, Дана, – мягко попросила Мэрион. – Возьми ее за руку.
Скалли нервно облизнула губы, но сделала, как ее просили, и, проследив изящную линию бледной руки Рианнон, в итоге коснулась ее ладони. Та была холодной, как смерть.
Внезапно она почувствовала себя глупо. Как она могла погрузиться в этот странный и непонятный мир, эту невозможную реальность? Что она тут делала? Они ошиблись, выбрали не того человека, разумеется, она могла…
Свет.
Свет струился сквозь нее, вокруг нее, внутри нее. Электричество, эйфория, оргазм, восторг. Свет везде, сильный и уверенный, словно первый вздох младенца, чистый и сладкий, как последний вздох старухи. Также экстаз и агония, невыносимая агония жизни, но, помимо всего этого, связь с чем-то более глубоким и мощным, чем ее собственная одинокая и маленькая душа.
Она вскрикнула, смотря на Рианнон. От того, что она увидела, у нее окончательно перехватило дыхание.
Женщины Бишоп. Рианнон была… Рианнон была всеми женщинами Бишоп одновременно, каждая из которых резко отличалась от других, но при этом все они сосредоточились в ней, сконцентрировались в ее духе, ее энергии, словно в зеркале, отражающем собственные глубины. Свет перемещал их, окружал их, давал им жизнь. Она была одной из них. Они были одним целым с ней.
И Скалли стала одним целым с Рианнон и Мэрион.
Когда свет пронзил ее тело и окружил ее, она все поняла, узнала их сердца, заглянула в их души и прочла их страхи, радости и боль.
Предательство Анны, готовность пожертвовать своей силой, своей уникальностью, из-за любви. Страх, который испытывала Рианнон – этот глубокий и ужасный прародитель всех страхов – когда способности Анны и в самом деле начали слабеть. Страх, что Авель Штец сможет добраться до нее и причинить боль. Страх, который подтолкнул ее к тому, чтобы призвать Матерей – Матерей, которые покоились в стенах этого дома, но теперь кружились в ней, погружая мир в хаос. Она просто хотела защитить Анну. Она искренне, от всей души хотела уберечь своего первенца, свою милую, романтичную, импульсивную Анну от беды.
Но было там и зерно негодования, зерно того, что начиналось как нечто незначительное, неоформившееся и дикое, а со временем превратилось в нечто столь же гладкое, как стекло, и тяжелое, как камень. Рианнон сделала другой выбор. Она отказалась от своей любви, ее собственного Тео, чтобы сохранить свой дар.
И матери узнали.
Они взяли этот камень и заглотили его целиком, так что то, что должно было стать даром, превратилось в проклятье – проклятье, сосредоточившееся на том, кто украл Анну, том, кто очаровал чаровницу. И через нити, связующие женщин Бишоп с живыми, матери настроили проклятье, исказив дар Рианнон по взаимодействию со всеми живыми существами, дар Мэрион по созданию грозы, чтобы разорвать на части ложного идола, высосать яд, уничтожить все его следы, даже если это означало смерть Анны. Все, что Хью Дейли когда-либо любил, все, чего коснулось его сердце, даже рыжеволосую женщину – даже ее.
