– Послушайте! Эта записка адресована мне! – воскликнула Светлана. – Значит, я и разберусь. Почему вы сразу меня не вызвали? – Она всмотрелась в стекло, повертела его в руках, начала было плакать, но взяла себя в руки и с печальным: – Ничего не понимаю! – протянула записку Морскому.
Тот, наконец, прочел послание. Сверху адрес, ниже краткое, но полное тепла: «Светик, милая, выше нос!», а потом очередной не поддающийся расшифровке бред: «Во всем виноват тот, кто прославил Харьков тем, что из всех яблок предпочитал глазные. Передай всем, кто может помочь».
– Безрезультатно? – скорее констатируя, чем вопрошая, буркнул Ткаченко и, быстро отобрав стекло, поместил его обратно в портфель. – Что ж, руки у нас длинные, найдем как дотянуться. Пойду работать! – Тут он строго глянул на Морского. – Чего и вам желаю! До свидания.
Как только он ушел, Света с Поволоцким с двух сторон накинулись на Морского:
– Теперь все ясно! Только что же с этим делать?
– Что ясно? – чувствуя себя полнейшим тупицей, снова заглянул в обрывок простыни Морской.
– «Про него рассказывали, что он говорил, / Что из всех яблок он любит только глазные!» – наперебой принялись цитировать Светлана и Поволоцкий. – Неужели не поняли? Поэма «Председатель ЧеКи».
– Товарищ Морской, вы же сами нам с Колей про него все время рассказывали. И как Есенин его короновал в Председатели Земного шара. Только Есенин-то шутил, а Велимир Владимирович отнесся всерьез и даже плакал потом, когда у него перстень, для антуража на коронации подаренный, отбирали. Я в спецфонде у нас сборник потом нашла, кое-что переписала, Коле очень понравилось.
– Вот видите, – как обычно, легко переходя с «ты» на «вы» и обратно, улыбнулся Поволоцкий, – краевед вы наш чудесный! Так много знаете обо всех, кто жил в вашем городе, а сути-то и не уловили. В Хлебникове самое главное – его тексты. А биографии, истории всякие – это уже дело десятое.
Морской досадовал, что не признал цитату сразу, и, конечно, догадался уже, что речь шла о частенько бывавшем в Харькове и даже жившем здесь во время войны поэте Велимире Хлебникове.
– А как вы его свяжете с «репахой»? – решил спросить, но тут же догадался: – Да, вижу. «Нки – колка – детс» равно «Венки – колика – детсмир». Какое странное сочетание слов…
– И ничего не странное! – вступилась за мужа Света. – Венки мы летом собирали, а Вовочка тогда зачем-то наелся одуванчиков, и у него были колики. А «детсмир» – это вот как раз аббревиатура, – Света многозначительно сверкнула глазами на Поволоцкого. – От «детский мир». Мы так называем раскардаш, который Вовочка устраивает в комнате, когда играется с приведенными в гости ровесниками. Удивительно, как я сразу не расшифровала «ник-колку-детс» – такие родные и знакомые словечки…
– Вот она – сила любви! – скептически хмыкнул Поволоцкий. – Оправдает любое безумие.
– Погодите! – вмешался Морской. – Итак, имя разгадано. Велимир. Или Виктор – это настоящее имя Хлебникова. Но нам-то что с того? Хлебников умер в 22 году, вряд ли Николай собирался обвинить покойного поэта.
– Быть может, нужно изучить, кто нынче проживает там, где жил Велимир Хлебников? – предположила Света.
– Вы серьезно? – вспылил Морской, поняв, что, сколько ни рассказывает он друзьям о городе, слушают они далеко не все. – Он был странник и философ, редко где задерживался больше чем на пару месяцев. Где только ни жил! – Впрочем, какое-то здравое зерно в предложении Светы все же имелось. И Морской добавил: – Хотя три более или менее постоянных адреса в Харькове назвать можно. Вернее, в Харькове – два. Третий – на даче у Синявских в Красной Поляне – это под Харьковом.
– А два первых?
– На Чернышевской и у нас в психушке. Второе место Коля скоро сам проверит… – Морской не удержался от глупой шутки, но сразу принялся объяснять: – В психиатрическую лечебницу Хлебников пришел самостоятельно, чтоб доказать свою непригодность воевать в царской армии. Приходил, между прочим, дважды. Наш город подарил ему прекрасного профессора…
– Сейчас начнется: «Харьков, Харьков, Харьков!» – шепнула Света Поволоцкому, и Морской почти оскорбился, заметив возникшее между собеседниками вдруг единодушие.
– А что вы собираетесь искать в этих местах? – переключился на дело он. – Зайдем в психушку и с порога спросим: «Который тут виновник ареста Коли?» А на Чернышевской сейчас уже, между прочим, не община творческих граждан, а нормальная советская коммунальная квартира. Там за подобные обвинения и по мордам-с заехать могут…
– Тссс! – стоявшая лицом к дому Света вдруг изменилась в лице и зашептала: – Игнат Павлович! Он снова тут.
– Друзья, – Поволоцкий с тревогой глянул на собственные окна, – надеюсь, я вам больше ни к чему. А там уже пора гостей разгонять – детям спать скоро. – И прибавил шепотом в ответ на недоуменный взгляд Морского: – Ну не люблю я встречи с представителями подобных ведомств. Предпочитаю не пересекаться, если можно!
Игнат Павлович тем временем, приветливо кивнув поэту на прощание, направился прямиком к Свете.
