– Ой, не выдумывай! – отмахнулся Морской. – Ты слишком веришь слухам и нагоняешь страхов. Давай-ка вспомним, как наши заклятые друзья из «Социалистичной Харьковщины» вместо «школа соцвыхову» написали «школа соцвывиху». Никто и не заметил! Или хотя бы посмотри, что наш «худ. фильм» – ругать ругали, но никого не тронули в итоге, – он знал, что Тапа прекрасно помнит недавнюю историю с нарушением правила рекомендованных сокращений. Считалось, что «художеств. фильм» единственно верное написание, потому что «худ.» вызывает ассоциации с «худший». Редакция случайно про то забыла, и в рубрике «На-днях», оповещая о выходе на экраны фильма «Дурсун» – картине о колхознице, придумывавшей, как в четыре раза повысить производительность при сборе хлопка, написали «Худ. фильм». В следующем номере, конечно, уже исправили, но факт остается фактом. «Главкинопрокат» был возмущен и жаждал крови, но головы тогда не полетели – все обошлось обычной взбучкой и положенным прилюдным унижением.
Газета «Красное знамя», октябрь 1940 года
– А вот! Ну посмотрите! – чуть не плача, опять переключилась на газету Тапа. – Объявление о пропаже. Крупным шрифтом «Ушла кобылица»!
– И что? – тут даже и Морской не понял, что не так. – «Просим знающих местонахождение лошади сообщить по адресу», – зачитал он. – Вроде все в порядке.
– Нас обвинят в очернении советской лошади! – залепетала Тапа. – Скажут, что мы обвиняем ее в ушлости.
Морской захохотал:
– Послушай, если бы написали хотя бы «просим вернуть ушлую кобылицу», что, с точки зрения словообразования, заметь, вполне корректно, я бы еще понял твои волнения. Но в данном обороте все в порядке! Не так у́шла та кобылица, как хитры те, кто забил тебе голову всеми этим страхами, Тапочка! Успокойся, пожалуйста. Подумай, кто в кругу твоего общения так на тебя влияет и нагоняет панику, и постарайся его не слушать, – тут Морской вспомнил, что к Тапе, а точнее к тому самому окружению у него было куда более важное поручение. – И, кстати, у меня к тебе просьба личного характера.
Тапа мгновенно перестроилась и вопросительно склонила голову набок.
– Это связано с расследованием, – начал Морской. – Я кое-чем не хочу обременять следствие, пока не получу подтверждение, что это стоящие вещи. В общем… Твой муж ведь химик… А мне очень надо понять, что за вещество было в этом флаконе, – он бережно достал обернутый в тряпичный лоскут больничный артефакт. – Я никогда ничего не просил, а теперь – умоляю! – Произнеся последнюю фразу, Морской вдруг понял, что слово в слово говорил так совсем недавно, когда просил Тапу отпустить его на встречу с Ларой. Тапа, судя по едва сдерживаемому смеху, тоже вспомнила этот эпизод. Но флакон взяла. И с обещанием помочь ушла, чтобы куда-то его срочно перепрятать.
Морской тем временем занялся телефонными звонками. Игната Павловича он оставил напоследок. Во-первых, следователя могло и не быть на месте, во-вторых, договорившись «созвониться», они не оговаривали время. В-третьих, Морской так и не решил, надо ли заявлять о слежке великана.
Ткаченко позвонил сам и сразу с поручением:
– Я за тобой заеду через пятнадцать минут, – сказал он приказным тоном. – Отправимся в больницу к Николаю. Задача – поговорить с подозреваемым по душам. Мне кажется, с тобой он будет более откровенен. Пусть еще раз расскажет, что, по его мнению, произошло, кого подозревает, как собирается выкручиваться… Вопросы?
– Только риторические, – вздохнул Морской в ответ. – Мне будет совестно вытягивать что-то из друга, понимая, что все это я вам потом перескажу. Быть может, я могу его сначала предупредить, что я к нему пришел как официальный советник следствия?
– Сам знаешь, что не можешь, – отрезал Ткаченко и добавил: – Не время для такого чистоплюйства. Нам надо правду выудить, а это дело грязное. Все, отключаюсь, жди меня у входа.
Морской еще немного поторговался, нарвался на сообщение, что это будет чуть ли не последнее его задание в данном деле, потому что другого применения пока Ткаченко для него не видит, но зато получил разрешение взять с собой Галочку, раз следователь не хочет другими способами обеспечить балерине безопасность.
Повесив трубку на рычаг, Морской подумал, что, собственно, никаких дел по работе сегодня так и не совершил. Глаз упал на стопку плакатов на соседнем столе. «Это последний раз, когда вы видите вооруженного польского пана!» гласила надпись под карикатурой, довольно смешно и выразительно представляющей явно зажравшихся пирующих польских офицеров в полном обмундировании.
Морской вспомнил рассказ Воскресенского о расстрелянных поляках.
– Что не так? – чутко уловила вернувшаяся в этот момент в кабинет Тапа.
– Все хиханьки да хаханьки, – небрежно бросил Морской, убирая плакат в ящик стола.
– Э-э-э… Но мы так и хотели – в юмористическом ключе. К годовщине освобождения трудящихся Западной Украины и Западной Белоруссии из-под гнета польских панов. Художник, как мне кажется, весьма талантливо передал…
Морской серьезно посмотрел на Тапу и вздохнул. Врать и юлить, конечно, неприятно, но что поделаешь:
