– Дался вам этот Дитмер. Зачем он вам? Впрочем, можете не отвечать. Вы все равно не скажите правды. Но поверьте, я не могу исполнить вашу просьбу. Узнавать подобное у Нолькена просто неприлично.
И опять вешки на пути и камешки на повороте тропинки.
– Ладно. Я не могу заставить вас говорить со шведским посланником, но, если вдруг вы узнаете подробности, сообщите мне через Карлоса. Поверьте, мне очень нужны эти сведения.
– Не подлизывайтесь, Огюст.
– Не буду. У меня осталась одна, совсем последняя просьба. Обещайте, что вы ее выполните.
– Ну, если вы пообещаете, что она в самом деле последняя.
– Сегодня у нас уже вторник, так?
– Положим. Вы хотите, чтобы я устроила, чтобы сегодня был еще понедельник? – Николь смеялась под перестук колес, и казалось, что она не только смеется, но икает, считая бревна мостовой.
– Устройте так, чтобы князь Козловский непременно пришел в ночь с четверга на пятницу в свою усадьбу на Фонтанной речке. Скажем, в двенадцать ночи. Я сам хочу с ним потолковать.
Николь сразу перестала смеяться, но икота осталась, и ей пришлось изо всех сил сдерживать дыхание.
– Мне тоже прийти туда, Огюст?
– Нет, вам туда приходить не надо.
– Понятно. Это будет дуэль, да? Дуэль по всем правилам с секундантами?
– О правилах позабочусь я сам. Это не женское дело. Так вы поговорите с князем? И не надо говорить, что встречу назначил именно я. Вы обещаете мне сделать это? И пусть князь будет при шпаге.
– Обещаю… – тихо сказала Николь. – Но поклянитесь, что это будет последняя просьба.
Нет, он не стал клясться, но высокопарно и напыщенно стал убеждать Николь, что не может оставить дело с князем «просто так», его мужская и человеческая гордость уязвлена, и он, черт подери, имеет право узнать истину.
Николь покорно кивала головой, но не слушала Шамбера. «Ты, важный индюк, толкуешь мне о чести! Я вижу тебя насквозь. Ты передо мной такой же голый, как обглоданная кость. При чем здесь шпага? Я знаю, ты попытаешься выстрелить в Матвея, как только завидишь его фигуру в ночи. Или метнешь нож, чтобы он угодил твоему противнику в самое сердце. Почему ты мне веришь, безмозглый дуралей? Мы с тобой далеки друг от друга как полюса. Я сделаю все, чтобы с четверга на пятницу Матвей и носа не высунул из дома своей тетки».
– Николь, вы меня совсем не слушаете.
– Слушаю, Огюст, слушаю. Я просто удивляюсь вашей страстности. Знаете, я, оказывается, совсем не знаю мужчин. Вот и Слоновый двор. Вас высадить здесь или у Адмиралтейства?
Она высадила Шамбера у почтовой мызы. А дальше жизнь ее закрутилась в бешеном ритме. Обычные дни похожи друг на друга, как горошины. Катятся себе по наклонной плоскости, и ты зачастую не можешь вспомнить, что произошло в тот или иной вторник, или в среду, а может, вообще в воскресенье. А случаются дни, которые вбирают в себя всю страсть и боль, когда все успехи и просчеты спекаются в один плотный ком, и даже если ты благополучно переживешь этот день, спрессованный этот ком никуда не исчезнет, а закатится под сердце и заляжет там мертвым грузом, чтобы потом многие годы являться ночным кошмаром, или беспричинно испорченным настроением, или ощутимой физической болью, как ломота суставов перед дождем. События закружили Николь в водовороте, и когда все кончилось и она опомнилась, наконец, очнулась, как от гипноза, то поняла, что жизнь ее тоже кончилась.
Шамбер ждал, и тревога сжала ему горло. Оно внезапно пересохло, как от жажды, дьявол, такого с ним раньше никогда не было. Было очень тихо, даже вода не плескалась у берега. Все бы ничего, если бы не проклятый туман. Он еще не мог понять, помощником ли ему будет это разлитое меж дерев и кустов молоко или врагом. Будем надеяться, что помощником.
Только бы Дитмер пришел. Только бы этот ревнивый недоумок не заартачился, не стал бы играть в благородство.
Позавчера, в среду, у Шамбера был почтовый день. Уж что-что, а письма писать он умел. Удивительно, насколько люди серьезно относятся к написанному слову. Слово услышанное часто вызывает недоверие, а бумага, испачканная чернилами, для большинства двуногих непреложный закон.
Вначале Шамбер решил написать Дитмеру от имени его возлюбленной. Но при самом поверхностном размышлении он отказался от этой затеи. Во-первых, секретарь наверняка знал ее почерк. Можно, конечно, было написать, что письмо писано под диктовку, что она поранила пальчик и перо выпадает из рук, но это все вздор. В любом случае резвушка Адель назначила бы свидание в удобном для нее месте, а именно в собственном саду. А сад генерала Рейхеля никак не подходил для стрельбы.
