– Деньги, – буркнул Сидоров, когда они внесли Дитмера в дом и положили у стенки в большой горнице.
– Расплата в конце. Сейчас ты выйдешь на улицу и дождешься князя Козловского. Пусть он спокойно войдет в калитку, затаись и жди выстрела.
– Все выстрелы, да выстрелы. Как на поле боя.
– Как услышишь выстрел, – продолжал Шамбер спокойно, словно и не было об этом говорено много раз, – немедленно беги к Аничкову мосту и зови караул. Скажешь – стреляли. Мол, ты мимо шел и услышал. Повтори…
– Ничего я повторять не буду, а половину денег пожалуйте сейчас. Я достаточно постарался. Вторую половину… ладно, согласен, потом отдадите.
Шамбер вытащил кошелек. Сидоров схватил его цепко и сразу пропал. «Почему этот дурак не спросил меня, где мы встретимся после операции? – подумал Шамбер и сразу себе ответил: – Потому что все уже оговорено. Он сам должен был прийти в дом галантерейщика Фанфаронова.
Но завтра он будет уже далеко от Петербурга. Сидоров просчитался. Но он уже достаточно получил за свою весьма скромную работу».
Дальше надо было действовать быстро. Перед появлением князя Козловского необходимо было подготовить сценические декорации: зажечь свечу, придать трупу естественную позу, но он только и успел, что развязать веревки и сорвать с Дитмера рогожу. Действовать пришлось в полной темноте. Свечей он так и не нашел. Действительно он слышал стук копыт или ему это только показалось? Шамбер выскочил во двор.
Он уже давно отказался от идеи оставить Козловского в живых. Когда Шамбер вынашивал план мести, его очень волновали разрозненные картинки, которые рисовало услужливое воображение: князя схватили полицейские (непонимание ситуации, унижение), князь сидит перед следователем, он отпирается, ему не верят (унижение, ярость), князь сидит в темнице в кандалах (отчаяние и ужас)… Но последняя картинка – плаха с отрубленной головой, имела такое же отношение к реальной жизни, как финальная сцена в опере.
Князь Матвей подстрелил шведского агента, Швеция поднимет хай и потребует выдачи Козловского. Россия будет, с одной стороны, оправдываться, а с другой – обвинять Швецию в преступном сговоре с Турцией. Поднимется яростная дипломатическая война, во время которой в Стокгольме партия войны возьмет верх. И тогда говорить будут пушки! Но с точки зрения Петербурга Козловский если и виноват, то самую малость. Что его ждет? Суд и ссылка. И добро бы в Сибирь сослали, но в последний момент царица сжалится и вышлет князя в собственную деревню. А разве такой казни достоин этот мерзавец?
А потому в роли обвиняемого пусть выступит труп князя Козловского. Жалко только, что в темноте он не поймет, кто в него стрелял.
Скрипнула калитка, Шамбер притаился за углом дома. Козловский был виден как на ладони. Он неторопливо шел по мощеной дорожке, ведя под уздцы лошадь.
Шамбер не успел выстрелить. Чья-то рука с силой схватила его за запястье, и глухой голос совсем рядом, как давеча под вязом, произнес:
– Огюст Шамбер, вы арестованы.
Нет, он не дал схватить себя, как барана, он бился из последних сил, даже нож успел выхватить, и с восторгом всадил в чью-то живую плоть, но солдат было больше, и они дрались так, словно на карту была поставлена их жизнь. Шамберу не просто связали руки, его укутали, как мумию, даже ноги от бедер до колен оплели вервием, так что он мог передвигаться только малыми шашками. Но никто не догадался заткнуть ему рот кляпом, поэтому Шамбер без перерыва ругался и угрожал:
– Вы мне ответите, сукины дети! Вы не имеете права меня задерживать, я иностранный подданный. Не подходи близко, негодяй, я тебе нос откушу!
Его втолкнули в комнату и с силой посадили на стул. Это было то самое помещение, которое Шамбер оставил десять минут назад. Сейчас оно было освещено, свечи горели и на столе, и на поставце. У трупа стояли двое. В одном Шамбер узнал Козловского.
– И вы здесь, князь? Может, объясните, почему меня схватили? Я совершенно случайно попал в ваш дом. Услышал крики о помощи, потом прозвучал выстрел. Естественно, я поспешил на помощь. Кого вы прикончили на этот раз?
Матвей молча взял со стола шандал на два рожка и поставил на пол рядом с трупом. Вначале Шамбер увидел босые, маленькие, нечистые ноги. Вдруг резко кольнуло сердце, боль отдалась в затылке. Предчувствуя непоправимое, Шамбер посмотрел в лицо покойника. Это был не Дитмер, а все тот же ненавистный Коротышка из Данцига. Даже мертвый он догнал его. И тогда Шамбер замолчал.
А теперь вывернем наизнанку. То есть откатимся несколько назад во времени и посмотрим на эту историю с подкладочной стороны. Вспомним вечер, когда Люберов по возвращении из Кронштадта застал агента Петрова спящим на кушетке.
Разбудил, поговорили, и разговор этот был долгим и сумбурным. Опустим радостные восклицания, которые непременно сопровождают начало подобной встречи. Родион был искренне рад маленькому агенту. Он сохранил о нем самые теплые воспоминания, которые усиливал успех, знаменующий конец их общей работы.
