Созвали сейм, депутаты единогласно решили, что, выбирая Морица своим герцогом, они поступают по своим правам. Выборы состоялись в мае 1726 года. Анна послала в Петербург письма к Меншикову и Остерману с просьбой убедить государыню Екатерину дать разрешение на брак с Морицем. А просила она слезно, предоставляла резоны, де, живет без мужа много лет, наскучила вдовствующим пропитанием и теперь заслуживает счастия, потому что всегда радела о благе России.
На все это Петербург сказал твердое «нет». Россия не хотела ссориться с Польшей. Кандидатуру Морица вообще не обсуждали: не серьезно, поскольку рожден от метрессы, а не от законной супруги, а это есть бесчестье. Смотришь на них и удивляешься – а сама-то Екатерина – Марта Скавронская – кто? А временщик ее Меншиков – кто? Но им уже сочинили такие биографии (в которые они и сами поверили), что при обсуждении подобных вопросов не испытывали ничего, хотя бы отдаленно напоминающего чувство стыда.
Словом, были и другие претенденты на курляндскую корону, но светлейший князь Меншиков решил, что эта корона подходит больше всего ему самому. Екатерина согласилась, а чтоб выборы выглядели законно, предложила и вторую кандидатуру на курляндское герцогство – тринадцатилетнего герцога голштинского. Меншиков был командирован в Курляндию под предлогом осмотра войск, которым следовало остерегаться английских и датских эскадр, и отправился в Ригу, а в Митаву поехал Василий Лукич Долгорукий, дабы опровергнуть морицово избрание и провести агитацию за новых кандидатов.
– Императрица Екатерина графа Морица в герцоги Курляндские допустить никак не изволит, – объяснял Василий Лукич сеймовому маршалу, – а коли вы имели неосторожность его избрать, то старые выборы надобно уничтожить, а новые собрать и выбрать в герцоги Меншикова. В противном случае императрица Екатерина лишит Курляндию своего покровительства и возбудит против вас Польшу.
В Митаве признали эти речи совершенно бессмысленными: сейм кончился, депутаты разъехались. И потом, господа, надо уважать наши старые законы и обычаи. Меншиков не немецкого происхождения и не лютеранского вероисповедания. О чем же здесь говорить?
Но Меншиков считал, что говорить необходимо, и разговор этот только начался. Он сам приехал в Митаву и встретился с Морицем.
– Императрица желает, чтобы произведены были новые выборы, которые могут пасть только на меня… или на герцога голштинского.
– Что же это за выборы такие? – удивился принц Мориц.
Далее он объяснил экспозицию. Или Курляндия будет жить с ним, Морицем, во главе, или она будет завоевана Польшей, поделена на воеводства и прекратит существование как самостоятельная единица. А этого курляндская шляхта никак не допустит.
– Ничего этого не будет, – сказал Меншиков. – Уверяю вас, щляхта скоро поймет, что Курляндия не может искать другого покровителя, кроме как Россию.
В тот же день Меншиков призвал к себе канцлера и сейм-маршала и объявил, что, если новые выборы не будут произведены, депутаты пойдут прямехонько в Сибирь, а в Курляндию введут двухсоттысячное русское войско.
В Петербурге перепугались такого решительного заявления и несколько остудили пыл светлейшего, дело так и не решилось. Россия не хотела пока ссориться с Польшей. Мориц решил переждать все бури, жизнь в Митаве была приятной и веселой.
Спустя год генерал Ласси перешел с армией через Двину и выдворил Морица из Курляндии. Но саксонец и тогда не успокоился, писал письма в Петербург, обещал, что если его оставят герцогом Курляндским, то он будет вечным данником России и обязуется платить ей по 40 тысяч ежегодно.
Во всем этом Морицу было отказано. Тогда он решил свататься к царевне Елизавете Петровне. Матушка ее, императрица Екатерина, уже помре, на престоле был юный Петр II, и некому было порадеть за Елизавету. Только в 1729 году Мориц понял, что на всех позициях потерпел конфуз, плюнул на Россию и пошел служить Франции. Со временем он стал ее фельдмаршалом.
Этого Бирону знать было пока не дано. Зато он понял вдруг, что дела политические, интриги в попытке захватить трон не имеют конца, сюжеты эти длятся вечно. И легко можно представить, что в сегодняшнем раскладе дел взятие Данцига ничего не решит, жизнь опять подложит России какую-нибудь свинью, так что старания аббата Арчелли вернуть на престол Лещинского имеют под собой вполне реальную почву.
В таком философическом настроении Бирон начал разговор с Люберовым.
– Ты кого ко мне привел? Откуда ты этого аббата выкопал? Интригуешь за моей спиной?
– Помилуйте, ваше сиятельство, – Люберов вытянулся в струну и так сжал кулаки, что костяшки пальцев побелели. – Я же вам рассказывал. Аббат давно искал встречи с вами. Ему помог случай. Сам господин Сурмилов сыграл здесь роль посредника. Я рискнул содействовать вашей встрече, поскольку аббат Арчелли сообщил, что вы в нем заинтересованы.
– Сурмилов твой плут и прощелыга. В тюрьме сгною, – прошептал Бирон чуть слышно. – Кто еще, кроме Козловского и тебя, знает про деньги?
Какие именно деньги, объяснено не было, но Родион сразу понял, о чем речь.
– Никто.
