Однажды даже мама заметила мое подавленное настроение, когда подвозила домой из школы. Я не хотела вываливать на нее все, потому что она каждый день сталкивалась со школьными драмами. Последнее, что ей требовалось, – чтобы я взваливала на нее еще больший груз. Но, честно говоря, я и не думала, что она заметит, обычно так не происходило, поэтому не стала притворяться.
– У меня все в порядке, правда, – возразила я, когда она начала давить на меня, но все, что она сделала, – это вскинула брови.
– Я носила тебя под сердцем девять месяцев, вырастила тебя. Я живу с тобой почти семнадцать лет. И ты действительно думаешь, что я не могу понять, когда все в порядке, а когда нет?
В ответ я свернулась калачиком, закинув ноги на сиденье и сжав руки. Мама сказала это так, будто мы всегда были открыты друг с другом. Но, конечно, я купилась.
Очевидно, что я не могла открыть ей все. Но могла найти способ рассказать, что случилось, не вдаваясь в подробности.
– Это из-за Брук и Рей, – сказала я.
Мама кивнула, а тень сочувствия отразилась на ее лице.
– Тяжелые времена, да?
Она знала, что я чувствую к Брук. Или, во всяком случае, чувствовала.
– Нет, не совсем так. На самом деле они расстались. И это в каком-то роде моя вина.
Мама молча приподняла брови. Приглашая продолжить рассказ.
– В общем, Рей плохо поступила с Брук, – сказала я. Лучше не говорить маме о ситуации с «фальсификацией выборов». Я не хотела рисковать, иначе она могла втянуть всех учителей в это разбирательство. – Мне стало об этом известно. Я знала, что Рей хотела все ей рассказать, но я сделала это первой. И потом Брук бросила Рей.
Не имело смысла приукрашивать или выставлять себя в лучшем свете. Если я не могла честно сказать о своих некрасивых поступках маме, тогда с кем я могу быть честной? Осознание, что в уравнении, где несколько человек были виновными, я поступила ужаснее всех, приводило в чувство.
К счастью, мама не выглядела шокированной или осуждающей. Она не казалась озабоченной. И не отрывала взгляд от дороги, когда ответила:
– Что ж, солнце, сообщи Брук, что Рей хотела все ей рассказать. Не нужно лгать, даже если это во благо.
– Но… если я расскажу Брук, она разозлится на меня.
Мама пожала плечами.
– Возможно. И, возможно, имеет на это право. – Ха. Она не знала и половины всего. – И с каких пор это считается хорошей причиной, чтобы не поступать правильно?
– Я поняла, поняла, но… не знаю, смогу ли.
Мама резко затормозила на светофоре.
– Подожди секунду, солнце, этот парень никак не отвяжется.
Она опустила стекло и высунула голову, чтобы бросить взгляд на машину позади. Ну и дела. Было приятно осознавать, что она эмоционально вовлечена в мои проблемы. Ведь она попросила поговорить с ней.
Загорелся зеленый, и мама снова надавила на газ, но продолжала смотреть в зеркало. В конце концов машина позади нас ускорилась и обогнала нас.
– Да, молодец, надеюсь ты доберешься до дома на пять секунд быстрее, – огрызнулась мама.
Я сидела тихо. Мама что-то бубнила себе под нос. Внезапно она вспомнила, что я изливала ей душу.
– Прости, дорогая, о чем мы там говорили? О, да, Брук. Милая, она будет еще больше злиться на тебя, если узнает, что ты держала все в тайне. Плюс ты будешь чувствовать себя свободнее, когда сбросишь этот груз. Лучше разобраться с этим сейчас.
Права ли она? В долгосрочной перспективе будет ли лучше для меня и для Брук, если я расскажу все сейчас? Чтобы она знала, что спустя месяцы после неверного выбора я наконец решилась все исправить?
При этой мысли груз, давивший на меня неделями, исчез.
А волосы на моем теле встали дыбом от ужаса.
Я знала, как правильно поступить. Но это не означало, что мне нравилось думать об этом.
На следующий день я подождала до ланча, когда я и Брук сядем за одним столом. Настроение Брук казалось нормальным, по крайней мере по сравнению с последними несколькими неделями. Я лишь заметила, что иногда она смотрит в направлении стола Рейны.
