— Шок. Что с вами, Ормонд Володимирович?
— Это уже не шок, — хмыкнул я. — У нас, Добродум Аполлонович, в самолет франки бонбу подкинули, — широко улыбнулся я.
— Шутите? — выпучило очи начальство, посмотрело на мою рожу ехидную, и бросило. — Докладывайте.
— По прибытии был принят товарищем главы посольской Управы Лидом Доггерти, — начал я. — Вел себя принимающий неестественно, однако уверил, что все торговые неурядицы «недоразумение». Амбианум, к слову, перевёл скупку вин на полисную централизацию, — дополнил я, на что Леший кивнул. — А потом подписал это, — извлёк я договор.
Леший договор принял, очи выпучил. Положил бумажку на стол, очи протёр, почитал, ногтём пошкрябал, да и уставился с подозрением на меня.
— Вы, Ормонд Володимирович что, франка огнём пытали?! Так тогда и действия обратные вполне возможны, — несколько растерянно, но не без ехидства выдал он.
— Вижу, оценили, — покивал я. — Вот только договор сей Даггерти подмахнул менее чем через минуту после его явления. Взгляд бросив небрежно.
— И вы в своём репертуаре, заподозрили… хотя да, продолжайте, — сам себя перебил Леший.
— В уже в полёте, настоял, дабы пилот проверил самолёт. Результатом проверки стало обнаружение " бонбы на смеси кислородной и обогащенном огнероде. С эфирными конструктами на срабатывание, неизвлекаемость», — процитировал я по памяти. — Покинули самолёт.
— Пиздец какой-то, — ошалело выдало начальство. — Что с вами такое, Ормонд Володимирович? Вот простейшие же посольства, а у вас что ни раз — то приключение.
— Начальство у меня доброе и заботливое, — отернился я. — Или вы думаете, Добродум Аполлонович, что я удовольствие от этих приключений блядских имею?!
— Не думаю, — отрезал Леший. — И не материтесь при начальстве! Да и мне не стоит, — признал он.
— По обстоятельствам, — обтекаемо ответил я. — Далее, после эвакуации, оказались в треугольнике Гент-Брокель-Антверпен. Принял решение направится в Антверпен, поскольку нужных средств на самостоятельное путешествие не имел. А самостоятельный путь виделся как чреват опасностями, так и возможной проверкой от франков нашей судьбы. Встретился с хэрсиром Аскульдром, попросил помощи с дорогой. Оплатил, пилоту Акамиру Душановичу потребно компенсировать десять гривен, кстати. Как и самолёт. Ну и вот он я тут.
— Спутники ваши? — полюбопытствовал Добродум.
— В трапезной Управы, ожидают, — ответил я.
— Аскульдру много поведали? — осведомился злонравный Добродум.
— Про факт покушения «франкского Полиса», не более. Самого не назвал, от эфирной связи отказался, по причине того, что объявляться живыми, до прибытия в Вильно, находил неосмотрительным.
— Возможно и так, — задумчиво протянул начальник. — Ладно, ведите своих спутников, побеседую. И цените, — намекнул он на персону свою, в качестве собеседника.
— Ценю, — буркнул я, покидая кабинет.
Прихватил кузину и пилота, ну а пока Леший из них жилы тянул, в смысле вёл доверительную беседу, я кропал отчёт. Как раз к концу беседы окончил. Леший компенсацию посулил, да и выпроводил посторонних. Я же ему на стол бумаженцию шмякнул.
— Доклад, Добромир Аполлонович. А с вас для товарища Лады Бореполковны подтверждение для ведомства снабжения и довольства управного, как и премия обещанная, — выдал я.
— А вы… — зачал было Леший.
— Домой я, Добродум Аполлонович. Не взыщите, но зае… устал я немного, — поправился я. — Так что пару дней меня в Управе и не ждите, хоть увольняйте.
— Пару дней отдохните, — барственно махнул лапой Леший. — Да, кстати, родственнице своей передайте на подпись. На службе будете — занесёте, — протянул он мне обязательство о неразглашении дел посольских на бланке.
Покинул я начальский кабинет, в приёмной руку Акамиру пожал, в его компенсации всего и вся уверил, да и прихватил Ладу под руку.
— А куда мы? — полюбопытствовала сестрица.
— Дела закроем и по домам, — ответствовал я, направляясь на склад управный.
Улыбаясь Серонебу так, что боялся, что у меня щёки лопнут, передал распоряжение Лешего, с коим старик исчез в недрах и явился через пару минут, с платёжным поручениями, причём, одно — мне.
— Распоряжение, — буркнул он, на мой вопросительный взгляд, воздевая перст к начальственному этажу.
— Лада, погоди меня несколько минут, — попросил я, на что кузина понятливо кивнула, да и склад покинула. — Серонеб Васильевич, а есть ли у вас карта Европы? — широко улыбнулся я, кладя на стойку саквояж и остатние деньги с посольства.
— А на что тебе? — прищурился дед, в ответ на что я лишь шире улыбнулся. — Принесу, — проскрипел он.
И принёс. Я мелочь собрал, монетки на карту положил, потыкал в неё перстом.
— Глядите, Серонеб Владимирович, видите? — вежливо осведомился я.
— Вижу, Орм. И что дальше что? — осведомился старик.
— А то, сволочь ты престарелая, — оскалился я. — Что тут наш самолёт взорвался. Совсем взорвался. И шли мы пешком, — указал я перстом от монетки, падение символизирующей до Антверпена. — Пешком, Серонеб. А в нас стреляли, жадина ты этакий! И ежели ты ещё раз, начнёшь мне своё «не дам»… — уже реально завёлся я.
